Святослав, подобно героям многих былин, узнаёт о поражении двоюродных братьев благодаря сну:
А Святослав мутный сон видел в Киеве
На горах.
«Ночью с вечера одевали меня, — рек, —
Черными полотнами на кровати тисовой,
Черпали мне синее вино, с горем смешанное,
Сыпали мне колчанами поганых толковин[24]
Великий жемчуг на лоно,
Меня нежили.
Уже доски без конька в моем тереме
Златоверхом.
Всю ночь Бусовы вороны[25] граяли
У Плесньска на оболони, где дебрь Кисаня[26]
Понеслись они к синему морю».
Сказали бояре князю:
«Уже, княже, горе ум полонило.
Се, ведь два сокола слетели
С отчего злата стола
Доискаться града Тмутараканя
Либо же испить шеломами Дона.
Уже соколам крылья подрезали
Поганых саблями,
А самих их опутали
Путами железными.
Настала тьма в третий день:
Два солнца померкли ведь,
Погасли столпа багряных два,
И в море погрузились,
И с ними молодые месяцы,
Олег и Святослав,
Тьмою оба поволоклись.
На реке на Каяле тьма свет покрыла:
По Русской земле простерлись половцы,
Как барсово гнездо,
И великое буйство хинам[27] подали.
Уже понеслась хула на хвалу;
Уже бьется нужда о волю;
Уже свергнулся Див на землю.
Се ведь готские красные девы
Запели на брегу синего моря,
Звеня русским златом,
Поют время Бусово,
Лелеют месть Шаруканову.
А мы уже, дружина, лишь ждем веселия».
Для историка здесь важно упоминание Олега и Святослава. Много было споров — почему названы именно эти два князя (точнее, князь и безудельный княжич)? Почему не упомянут Владимир? Под «четырьмя солнцами» в «Слове» бесспорно имелись в виду Игорь, Всеволод, Святослав и Владимир. Ответ, как представляется, довольно прост и печален. Ни Олег Игоревич, ни Святослав Ольгович после злосчастного похода в источниках не упоминаются ни разу. Очевидно, оба они так и не вернулись на Русь, умерев в половецком плену. Что же касается Владимира, то его судьба отличалась от судьбы Игоря и Всеволода, не говоря уже о безвестно сгинувших родном и двоюродном братьях. В плену юный путивльский князь все-таки женился на сговоренной за него ранее дочери Кончака.
Далее в поэме следует «злато слово, слезами смешанное». Святослав одного за другим призывает на помощь князей, но поддержки их, как и в реальности, не видит:
Но вот зло — князья мне не пособие:
В ничто сия година обратилась.
Вот, у Рим[ова] кричат под саблями половецкими,
А Владимир страждет от ран —
Горе и тоска сыну Глебову!
Перед слушателем или читателем «Слова» один за другим проходят те, кого «песнотворец» хотел бы видеть мстящими за Игоря. Вот черниговский князь Ярослав со своими боярами и служащими ему кочевниками:
Те ведь без щитов с засапожниками[28]
Кличем полки побеждают,
Звеня в славу прадедовскую.
Вот «великий князь» Всеволод из Владимира с покорными ему — о чем без приязни вспоминали в Киеве и Чернигове — «удалыми сынами Глебовыми» из Рязани и Мурома:
Ты ведь можешь и Волгу веслами расплескать,
А Дон шеломами перелить.
Вот Рюрик и Давыд Ростиславичи:
Не ваши ли вой злачеными шлемами
По крови плавали?
Не ваша ли храбрая дружина
Рыкает, будто туры,
Раненные саблями калеными
На поле незнаемом?
Вот галицкий Ярослав Осмомысл:
Высоко сидишь ты
На своем златокованом столе,
Подпер горы Угорские
Своими железными полками…
Грозы твои по землям текут,
Отворяешь ты Киеву врата…
Вот князья Волынские: братья Мстиславичи во главе с Романом Владимирским и двоюродные им Ярославичи:
Где же ваши златые шеломы
И сулицы[29] ляшские, и щиты?
А вот и не чужие киевскому князю полоцкие Всеславичи, занятые собственными распрями. Один среди них достойный — шурин Святослава Изяслав Василькович, — но и он, не дождавшись помощи от братьев, пал в битве с литовцами, «изронил жемчужную душу из храброго тела»…
Никто из князей не спешит постоять «за землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича». В печали завершает поэт «златое слово»:
О, стонать Русской земле, поминая прежнюю годину
И первых князей!
Того старого Владимира
Не пригвоздить было к горам Киевским;
И ныне стоят ведь стяги Рюриковы,
А другие — Давыдовы,
Но врозь их хвосты развеваются,
Копья поют!
Между тем в Путивле, пережившем половецкий налет (о чем в «Слове» не говорится), тоскует о супруге Ярославна. В поэтическом мире «Слова», где география подчинена эпическим законам, где Дон и Дунай, как в народных песнях, отмечают границу иного мира, плач княгини разносится далече:
На Дунае Ярославнин глас слышен,
Кукушкою безвестной рано кличет:
«Полечу, — говорит, — по Дунаю кукушкою,
Омочу шелков рукав в Каяле реке,
Утру князю кровавые его раны
На крепком его теле».
Ярославна рано плачет
В Путивле на забрале, говоря:
«О Ветер, ветрило!
Зачем, господине, так сильно веешь ты?
Зачем мечешь ты хиновские стрелы
На своих неустанных крыльях
На моего лады воев?
Мало тебе разве в выси
Под облаками веять,
Лелея корабли на синем море?
Зачем, господине, мое веселие
По ковылю развеивать?»
Ярославна рано плачет
В Путивле городе на забрале, говоря:
«О Днепр Славутич!
Ты пробил собой каменные горы
Сквозь землю Половецкую.
Ты лелеял на себе Святослава насады
До полка Кобякова.
Взлелей, господин, моего ладу ко мне,
Дабы не слала к нему слез на море рано».
Ярославна рано плачет
В Путивле на забрале, говоря:
«Светлое и пресветлое Солнце!
Всем тепло и прекрасно ты,
Зачем, господин, простерло горячие
Свои лучи на лады воев?
В поле безводном жаждою им луки спрягло,
Горем им колчаны заткнув».
Тем временем Игорь изнывал в половецком плену, хотя его с сыном Владимиром, которого Кончак собирался женить на своей дочери, содержали лучше, чем остальных пленников, которых хорошо стерегли, держали в оковах, а то и пытали{265}. Как уже говорилось, двое князей, судя по всему, плена не выдержали, хотя малолетний Олег Игоревич вряд ли подвергался мучениям. Игорю же, и по поручительству Кончака, и как предводителю противника, разрешали свободно передвигаться и даже охотиться под охраной двадцати молодых половцев, пятеро из коих принадлежали к знати. Стража не только обращалась с князем уважительно, но и выполняла любые его распоряжения. Он взял себе пять-шесть русских слуг, в том числе сына новгород-северского тысяцкого, которые тоже сопровождали его в поездках по степи. Наконец, Игорь выписал себе с Руси священника, который совершал для него и слуг христианское богослужение. Князь полагал, что останется в плену надолго, и воспринимал это как наказание за грехи: «Я по достоинству своему воспринял поражение, от повеления твоего, Владыко Господи, а не поганская дерзость сломила силу рабов Твоих. Не жаль мне за свою злобу принять всё необходимое, что я принял».
