Булгаковой, «с бешеным успехом» – «все радовались весело». По цензурным соображениям в процессе подготовки к постановке Булгаковым была написана до апреля 1936 г. вторая редакция пьесы, где, в отличие от первой, все происходящее представлено как сон инженера Тимофеева. Были также устранены некоторые наиболее острые эпизоды, в частности, лекция о свиньях по радиорепродуктору и слова Тимофеева в финале, когда его арестовывает милиция: «Послушайте меня. Да, я сделал опыт. Но разве можно с такими свиньями, чтобы вышло что-нибудь путное?..» Как и в
«Роковых яйцах» и
«Собачьем сердце», объектом сатиры оставалось невежество и безграмотность населения и власть предержащих. 17 октября 1935 г. Е.С. Булгакова описала в дневнике реакцию в Главреперткоме на И.В.: «Пять человек в Реперткоме читали пьесу, все искали, нет ли в ней чего подозрительного. Так ничего и не нашли… Замечательная фраза: а нельзя ли, чтобы Иван Грозный сказал, что теперь лучше, чем тогда?» 29 октября 1935 г. И.В. разрешили при условии ряда изменений и дополнений в тексте. 13 мая 1936 г. была проведена генеральная репетиция пьесы и сразу же после окончания репетиции последовал запрет И.В. В дневнике Е.С. Булгаковой сохранилась зарисовка этого печального события: «Генеральная без публики «Ивана Васильевича». (И это бывает – конечно, не у всех драматургов!) Впечатление от спектакля такое же безотрадное. Смотрели спектакль (кроме нашей семьи – М. А., Евгений и Сергей, Екатерина Ивановна (Буш, воспитательница Сергея, сына Е.С. Булгаковой.
– Б. С.) и я) – Боярский (Яков Осипович Боярский (Шимшелевич) (1890–1940), в 1936–1937 гг. – первый заместитель председателя Комитета по делам искусств при СНК СССР, в 1937–1939 гг. – директор МХАТа. Арестован 5 июля 1939 г. после того, как ранее арестованный бывший глава НКВД Н.И. Ежов заявил, что Боярский был его любовником во время работы в Казахстане в 1925 г. председателем Казахстанского Совета профсоюзов. Расстрелян по делу Ежова 2 февраля 1940 г. Реабилитирован в 1956 г. Интересно, что на парадном снимке «Руководители партии и правительства с артистами МХАТа в день празднования 40‐летия труппы, 27 октября 1938 г.», Ежов и Боярский стоят рядом, что заставляет предположить, что их знакомство продолжилось в Москве. После ареста обоих на снимке заретушмровали. 7 июля 1939 г. Е.С. Булгакова записала в дневнике: «Говорят, арестован Боярский. Должен сказать, что человек этот мне был очень неприятен всегда».
– Б. С.), Ангаров из ЦК партии (Алексей Иванович Ангаров-Зыков (1898–1937), в 1931 г. заместитель заведующего Отделом агитации и массовых кампаний ЦК ВКП(б), в 1935–1937 гг. – заместитель заведующего, а в 1937 г. – и.о. заведующего Отдела культурно-просветительской работы ЦК ВКП(б). В июле 1937 г. арестован. 26 ноября 1937 г. расстрелян.
– Б. С.), и к концу пьесы, даже не снимая пальто, держа в руках фуражку и портфель, вошел в зал Фурер, – кажется, он из МК партии (Вениамин Яковлевич Фурер (1903–1936), в 1925–1927 гг. – зав. сектором печати ЦК КП(б) У, в 1930–1935 гг. работал в Горловском горкоме партии, в 1935–1937 гг. – зав. культпросветом Московской области. Застрелился 16 сентября 1936 г. из-за угрозы ареста, оставив большое письмо в ЦК и МК ВКП(б), где писал: «Я понимаю, как нелепа моя смерть. Я откровенно признаюсь, что я боюсь такой смерти, которой нужно самому помогать. Боюсь, ибо во мне все протестует против этого выстрела, потому что во мне много радости нашей жизни, много сил, бодрости и большой любви к нашей борьбе и работе. Но еще больше я боюсь потерять доверие нашей партии… Даже смешно подумать, что кто-либо мог заподозрить меня в каком-либо самом отдаленном сочувствии людишкам, которых я многие годы считал отпетой политической сволочью, людей типа Зиновьевых, Троцких, Каменевых, которых я никогда не знал лично, но которых всегда презирал как политических подонков и жалких, злобных фигляров. Две собаки умерли достойной собачьей смертью. И с каким бы удовлетворением я бы приготовленную для меня пулю направил в эту многократно проституированную суку, в кровавого шута Троцкого. Я счастлив, что до последнего момента пропитан этой злобой. Мне больно, что я уже никогда не увижу Вас, Иосиф Виссарионович. Мне посчастливилось в жизни четыре раза пожать Вашу руку. Еще недавно на похоронах Горького я с волнением прикалывал Вам траурную повязку. Я не знаю, почему волновался, я не сантиментальная барышня, но очевидно все, кто окружают Вас, чувствуют то же самое. Я помного перечитывал каждое Ваше слово, и мне кажется, что я органически все понимал. Я всегда рад был чувствовать себя поднятым над всем миром полетом Вашей мысли. Как хорошо было работать с верой к Вам, с любовью и пониманием». По воспоминания Н.С. Хрущева, Фурер «был очень хорошим организатором, хорошим пропагандистом и хорошим рекламщиком, умел подать материал, сделать хорошую рекламу. Так, он «обставил» и подготовил выдвижение Никиты Изотова. Я бы сказал, что и Изотова, и Стаханова «родил» Фурер».
– Б. С.).
Немедленно после спектакля пьеса была запрещена. Горчаков передал, что Фурер тут же сказал:
– Ставить не советую».
Явление партийного чиновника, запретившего И.В., было вполне в гофманском духе и удивительно напоминало явление сатаны-редактора в «Тайному другу» и «Театральном романе», написанных самим Булгаковым. Ничего мистического в запрете И.В., однако, не было. С одной стороны, сыграло свою роль снятие «Кабалы святош». С другой стороны, сам по себе И.В. имел мощный сатирический заряд. Главный комический эффект заключался в том, что пьяница, сластолюбец, болван и прирожденный доносчик управдом Бунша оказывается вполне способен в другую эпоху выступить в роли могущественного Ивана Грозного, тогда как творец опричнины оказывается абсолютно беспомощным в роли советского управдома (тиранства Грозного здесь оказывается мало). Мораль булгаковской пьесы заключалась в том, что в условиях деспотической власти во главе государства может оказаться любая посредственность, и при этом государственная машина все так же безжалостно будет перемалывать людей. Слишком явные и опасные (применительно к И.В. Сталину) аллюзии сделали И.В. нецензурным произведением. Булгаков показал деградацию тирании в России со времен Грозного до советской эпохи, от жестокого и величественного царя Ивана до жестокого и жалкого управдома Бунши, который способен властвовать в Москве XVI в. только с помощью умного жулика Жоржа Милославского – родного брата бессмертного Остапа Бендера. В И.В. драматург, перефразируя вызвавшие неудовольствие Реперткома слова Бунши, рассказал «про советскую жизнь такие вещи, которые рассказывать неудобно». Автор пьесы не преувеличивал роль личности в истории (ничего принципиально не изменится, если царя заменить пьяницей управдомом), но, в отличие от своего любимого писателя Льва Николаевича Толстого (1828–1910), не отрицал ее вовсе. В комедии все преступления, казни и опричнину творит все же настоящий Иван Васильевич Грозный, а не внешне неотличимый от него управдом Иван Васильевич Бунша.
«Кабала святош»
Пьеса,
