сказать:
– Смотри, Васильич, бумаги не потеряй. Коли пропадут – не сносить тебе головы.
Яблонский вздрогнул, покрепче обхватил сумку с копиями расшифрованных депеш барона де Тотта, которые Обресков на всякий случай велел взять с собой, и смутился до того, что на бледных щеках его вспыхнули неровные пунцовые пятна.
Но вот и берег. Повинуясь команде Анжело, гребцы разом затабанили весла, и каик коснулся бортом причала. Алексей Михайлович, опершись на руку проворного кормчего, грузно шагнул на пристань. Постоял немного, привыкая к вновь обретенной надежности берега, поправил на груди пурпурную Анненковскую ленту.
На берегу уже ржали и выгибали шеи шесть лучших посольских коней – четыре под французскими седлами и два под пышной турецкой сбруей, с султанами на голове. С неожиданной сноровкой Обресков бросил свое грузное тело в седло и взял шенкеля. Конь под ним заиграл, поднимая копытами пыль.
Место слева от Алексея Михайловича занял присланный из сераля мекмендар из янычарской гвардии. Свита посла была немногочисленной: Пиний и Мельников, за ними драгоманы да Яблонский с другим студентом, Лашкаревым, все верхом на лошадях. Впереди четверка киевских рейтар из посольской охраны во главе с вахмистром Остапом Ренчкеевым и несколько пеших янычар. За свитскими в две шпалеры выстроился служилый люд рангом пониже – от толмачей до лакеев в парадных ливреях. Им лошадей не положено, и пешком дойдут, не господа.
Гнусаво запела флейта, захлопал глухой турецкий барабан – и процессия, вздымая пыль, двинулась в сторону новопостроенной мечети Ени-гами, за которой вверх по косогору убегал лабиринт крутых улочек, ведущих к сералю.
Насколько прекрасен вид Константинополя с моря, настолько неприглядны его узкие улочки вблизи: глинобитные мазанки повернуты в сторону улицы глухими стенами, пыль и запустение. Исключение составили лишь мечети и общественные здания, на постройку которых денег не жалели. Ближе к сералю стали появляться хрупкие, ажурные киоски, мраморные фонтаны-чешме, притаившиеся в тени густых лип. Справа осталась площадь ат-Мейдан, в центре которой возвышались испещренный иероглифами обелиск, привезенный из далекого Луксора, и «змеиная» колонна, отлитая из чистого железа в честь одной из бесчисленных побед городов-полисов Древней Эллады.
Поднялись крутой улочкой, по одну сторону которой высилась частично выстроенная еще в византийские времена стена, окружающая сераль, а по другую – массивный апсид Св. Софии, увитый плющом до узких стрельчатых окон под грузным куполом, и медленно подъехали к выложенным из тесаного камня остроконечным Баба-Хамаюн, внешним воротам султанского сераля. Тяжелые дубовые створки ворот были распахнуты настежь – с раннего утра и до вечерней молитвы первый двор сераля открыт для правоверных. Однако толпа любопытных, привлеченных громкой музыкой и диковинным зрелищем, осталась снаружи, возле увенчанного маленькими турецкими куполами киоска султана Ахмета III, опасливо поглядывая на кривые ятаганы замерших у ворот бостанджи – стражей дворцовой охраны.
В мечети Св. Софии
По двору проследовали в чинном молчании, лишь громко цокали копыта по брусчатке. Шуметь здесь не дозволялось – рядом покои султана. Алексей Михайлович старался не смотреть туда, где в середине двора на мраморной ограде у фонтана были сложены отрубленные головы 50 черногорских повстанцев. Казнь приурочили ко дню, когда Хамза-паша отправился к султану с первым визитом.
Над фонтаном вились черные мухи, а в воздухе дрожал сладковатый запах тления.
Во внутренний двор сераля, куда допускались лишь министры Порты и иностранные дипломаты, вели вторые ворота. Только султан имел право въезжать в них верхом. Алексей Михайлович, не торопясь, спешился и прошел вслед за мекмендаром во внутренний двор. В конце его, слева, находились приземистые палаты султанского гарема, за ним – просторные конюшни, а дальше, у входа в третий двор, куда вели Баб-Саада – «Ворота счастья», – парадные залы Дивана, где каждую неделю по вторникам османское правительство обсуждало государственные дела. По правой стороне двора разместились поварни. В одной из них еду готовили только для султана, в другой – для его матери валиде-султан, в третьей – для жен султана, в остальных же стряпали харч для дворцовых сановников и челяди, которой в серале насчитывалось до 15 тысяч человек. Советник посольства Павел Артемьевич Левашов, большой любитель собирать всяческие, как он выражался, кюриозите[3], сказывал Алексею Михайловичу, что ежегодно в серале съедается до 40 тысяч быков, а сверх того каждый день во дворец поставляют 200 баранов, 100 ягнят, более 200 кур и огромное количество другой живности.
У входа в Диван Обрескова встретил гофмейстер сераля чауш-паша, облаченный в длинную, до пят, соболью шубу. Приветствуя посла, он пристукнул о мостовую жезлом с серебряным колокольчиком на конце. Приноравливаясь к размеренной поступи турка, каждый шаг которого сопровождался мелодичным перезвоном, Обресков привычно направился в Мусафир-одаси – «светлицу отдохновения» в воротах Баб-Саада, где послы дожидались приглашения в большой зал Дивана.
Судя по многочисленным мемуарам европейских послов, в период расцвета Османской державы визит в султанский дворец нередко был сложной церемонией, в ходе которой бывало непросто совместить особенности европейского и восточного протоколов. Чего только не повидали стены сераля: послов уговаривали поклониться великому визирю, который принимал глав дипломатических миссий перед аудиенцией у султана и угощал их обедом. Иногда, впрочем, посол не успевал притронуться ни к одному из 50 блюд, которые подавали на стол и тут же убирали. Перед тем как вести к султану, посла облачали в турецкий кафтан с длинными рукавами.
– Вид гяурской одежды оскорбляет взор повелителя правоверных, – любезно пояснял при этом чауш-паша.
На самом деле длинные рукава были мерой предосторожности, нелишней в османской столице, где в результате бунтов янычар не раз свергались султаны с трона. Они были введены после того, как серб Милош Кобилич ударом кинжала убил султана Мурада. С тех пор в продолжение всей аудиенции два янычара держались по бокам посла, не давая ему шага ступить по своей воле.
Большинство дипломатов, знакомых с особенностями принятого на Востоке протокола, с честью проходили ожидавшие их в султанском дворце испытания. Случались, однако, и исключения, когда гонор посла не уступал турецкому высокомерию. Ферриоль д'Аржантель, посол короля-Солнце, Людовика XIV, отправляясь 5 января 1700 г. на аудиенцию к султану, имел неосторожность без должного уважения отнестись к встретившему его чауш-паше. Затаив обиду, гофмейстер, как показалось послу, в неподобающих выражениях потребовал, чтобы при входе во дворец Ферриоль снял свою длинную, великолепной работы шпагу. Ферриоль отказался это сделать. Тогда по знаку чауш-паши дворцовая стража попыталась силой обезоружить посла. Ферриоль отбивался ногами, положив левую руку на эфес шпаги, а в правой крепко зажав свои верительные грамоты, подписанные Людовиком XIV. Однако силы были неравными. Кольцо янычар смыкалось вокруг француза,
