он первым делом направил выспренние телеграммы Гитлеру и Рудольфу Гессу. Гитлер ответил ему, похоже, лишь устно, через германского дипломата, графа Дю Мулен-Эккарта (Du Moulin-Eckart), которого Франко принял 6 октября. Гитлер считал, что окажет Франко большую услугу, если до взятия Мадрида не будет официально признавать националистское правительство. Франко выразил «сердечную благодарность фюреру и бесконечное восхищение им и новой Германией». Дю Мулена впечатлил искренний восторг, который производила на Франко нацистская Германия. Он докладывал: «Сердечность, с которой Франко выражал свое благоговение перед фюрером и свои симпатии к Германии, и та дружественность, с которой он меня принимал, не позволяют ни на минуту усомниться в искренности его отношения к нам»[747].
После этого в националистской зоне началась массовая, в типично фашистском стиле, пропагандистская кампания по превращению Франко в фигуру общенационального масштаба. Эквивалентом титулов «фюрер» и «дуче» выбрали слово «каудильо», которое к тому же указывало на параллель между Франко и полководцами средневековой Испании. Франко, как и они, считал себя воином Господним, сражающимся против неверных, которые хотят разрушить национальную веру и культуру[748][749]. Все газеты националистской зоны были обязаны выходить с лозунгом «Одно отечество, одно государство, один каудильо» (Una Patria, un Estado, un Caudillo) под названием газеты – копия гитлеровского «Один народ, один рейх, один фюрер» (Ein Volk, ein Reich, ein Fьhrer). Стали ритуальными и все более частыми скандирования: «Франко! Франко! Франко!» Повсюду распространялись тексты выступлений Франко.
Почти сразу же по вступлении Франко на пост его брат Николас предпринял попытку организовать франкистскую партию – по аналогии с Патриотическим союзом (Union Patriotica) Примо де Риверы. Предполагалось, что в нее войдут консерваторы из СЭДА, поэтому действия Николаса были встречены в штыки фалангистами. Учитывая, что Фаланга в это время быстро росла, братья поняли, что их действия оказались преждевременными, и забросили свою идею[750]. Вообще во всем происходящем усматривается ирония истории: неограниченные полномочия были предоставлены Франко в надежде на близкую победу. На самом деле победа националистов отодвинулась далеко в будущее. Отчасти это зависело не от каудильо, а от таких факторов, как прибытие Интернациональных бригад и русских танков и самолетов, как создание Народной армии. Однако даже в том, что такие вещи смогли произойти, можно усмотреть вину самого Франко, который примерно на две недели задержал поход на Мадрид, вернувшись в Толедо, потратив время на празднества в честь своего восхождения на вершину власти. Позже станет похоже, будто Франко будет заинтересован в затягивании войны, чтобы иметь время уничтожить своих политических противников справа и слева и укрепить механизмы своей власти.
После того как Франко сделался главой государства и к нему оказались прикованы взгляды всей националистской Испании, франкистские пропагандисты стали лепить из него образ католического крестоносца, вовсю напирать на его религиозность. С 4 октября 1936 года у него появился и оставался до конца жизни личный священник, отец Хосе Мариа Буларт[751]. Каждый день Франко начинался с мессы – в этом была и политическая игра, и сказывалось влияние доньи Кармен. Дабы ублажить жену, вечерами, когда позволяло время, он читал с ней вечернюю молитву – хотя, по крайней мере на этой стадии своей карьеры, без особого удовольствия[752]. Нельзя с полной уверенностью утверждать, что влияние Кармен Поло сказалось на росте амбиций ее мужа; то же касается роли, которую сыграло в жизни Франко послание епископа Пла-и-Деньела, в котором содержалось упоминание о крестовом походе. Но донья Кармен верила в его божественную миссию, а серьезная церковная поддержка могла убедить в этом и Франко[753].
Поверив в свои особые отношения с божественным провидением, став более изолированным от окружающей обстановки и нагруженным властью и ответственностью, он сделался подчеркнуто религиозным[754]. Возможно, он искренне искал в религии душевного успокоения, но его повышенная религиозность показывала также, что он отчетливо понимал, какую неизмеримую помощь Католическая церковь могла оказать ему для получения международной и внутренней поддержки. На рост генералиссимуса в его собственных глазах существенно повлияло официальное одобрение и благословение со стороны Церкви. Вопрос состоял не в широкой поддержке со стороны Католической церкви дела националистов, а в том, что Франко получил признание со стороны Церкви как защитник религии. Энергия, с которой Франко добивался такого признания, была не меньше той, с которой Франко начал демонстрировать свои претензии на статус монарха. Религиозный ритуал играл важнейшую роль в подъеме авторитета фигуры короля в великие времена зарождения современной Испании. Веря, что он является наследником и продолжателем мифического золотого века, Франко считал само собой разумеющейся всестороннюю поддержку Церковью его правления. Соответственно с этим, он присвоил себе монаршью прерогативу входить и выходить из церквей под балдахином (bajo palio).
Первого октября примас Испании кардинал Исидро Гома-и-Томас прислал Франко телеграмму с поздравлением по случаю освобождения Алкасара и возведения его на пост руководителя государства. Второго октября Франко ответил ему одним из самых своих высокопарных посланий. Оно начиналось словами: «Принимая полномочия Главы Испанского Государства со всеми вытекающими из этого обязанностями, я не мог бы получить при этом большей помощи, чем благословение Вашего Преосвященства»[755]. Это стало началом тесных взаимоотношений между ним и кардиналом Гома.
Друзья-генералы были несколько ошарашены той легкостью, с которой новый генералиссимус установил дистанцию между собой и окружающими и стал проявлять прямо-таки королевские замашки. Своей штаб-квартирой он избрал епископский дворец Саламанки, который ему любезно уступил Пла-и-Деньел. Через две недели после прихода Франко к власти посетители дворца, который стал известен как штаб-квартира (cuartel general), обязаны были одеваться для приема в подобающие костюмы[756]. Франко вечно находился в окружении марокканской гвардии (Guardia Mora), которая будет повсюду сопровождать его до конца 50-х годов. Одетые в сверкающую форму, они, словно статуи, стояли по всему дворцу – наглядное выражение азиатского деспотизма в действии. Приехали немецкие специалисты и соорудили во дворце бомбоубежище[757]. Портреты Франко были везде – на стенах зданий в учреждениях и школах. Кроме портретов, на стенах появились написанные по трафарету лозунги типа «Цезари были непобедимыми генералами. Франко!» Все ведущие пропагандисты были задействованы, чтобы раздувать миф о политическом и военном гении Франко. Восхваление и лесть приняли такие масштабы, которые не могли не сказаться дурно на его личности[758].
Пытаясь превратить наспех сколоченный чиновничий аппарат, более-менее справлявшийся с делами в военное время, в государственный аппарат, Франко сделал несколько ошибок при подборе сотрудников. Наконец это предприятие взял в свои руки его свояк Рамон Серрано Суньер. Брат генералиссимуса Николас
