Ознакомительная версия. Доступно 24 страниц из 155
Однако сведения как-то просачивались. А как иначе? Чтобы было иначе, следовало запретить посещение музеев, всю русскую литературу (о мировой не говорю), перестать учить читать.
А кстати, странное несоответствие, которое сейчас успешно устраняют у нас в государстве: с одной стороны, нас усиленно просвещали — честно, на совесть учили, а с другой, — надеялись, что мы как-то благополучно минуем некоторые вопросы и пробелы… Не стоило, наверное, учить… Или — имело смысл не врать, говорить полную правду.
Так вот — сведения просачивались (ко мне, во всяком случае) благодаря регулярному и частому посещению музеев. Я наизусть знала все залы Третьяковки и Пушкинского музея. Я про каждую картину могла рассказать не хуже экскурсовода — столько лет пристального интереса — не шутка. И вот если картина называлась «Явление Христа народу», то — да, меня интересовало все: и кто такой Христос, и почему так прекрасно Его лицо (если Он, как нас учили, — рассадник опиума для народа), и почему народ имеет странные черты лица? Художник русский, а народ изображает — какой? Что за этим кроется?
Если картина называется «Возвращение блудного сына» и автор ее великий Рембрандт, то хочется узнать, кто он — блудный сын?
Ко всем подобным сюжетам полагалась ссылка: «Сюжет создан по Библейской легенде». Хотелось почитать эти легенды — но взять их было негде. Кое-что я все-таки выспрашивала у Стеллы. Про Ветхий Завет узнала достаточно много благодаря своей пытливости. Но все эти знания были отрывочны, бессистемны, беспомощны. Этому всему еще предстояло прорасти.
…Так вот — эта шестидневная война вдруг заставила всех заговорить об Израиле. СССР разорвал дипломатические отношения с этой страной. Евреи в СССР воодушевились победой. Всем захотелось отправиться туда, где ты почувствуешь себя не человеком второго сорта, а полноправным гражданином. Тут же посыпались анекдоты в тему. Не буду их приводить, они до сих пор на слуху.
А почему же я назвала этот фрагмент «В чужом пиру похмелье»?
Пишу о себе. Я была советской девушкой, воспитанной в духе патриотизма, любви к родине. Я верила, что наша страна — замечательная и справедливая. Национальный вопрос — да, есть еще у нас над чем работать. Но негативные моменты — это пережиток. Мы все равны — перед законом, перед государством. Я готова была переждать, перетерпеть некоторые оскорбительные эпизоды. Я готова была приносить пользу Родине. Для того и училась, для того и росла.
Я не знала, что после шестидневной войны Израиля передо мной в моей стране (в моей — повторяю — стране, и буду это повторять, пока жива) закроются очень многие дороги. Просто из-за еврейской фамилии моего отца.
Это произошло в сентябре моего последнего школьного учебного года. Танюся принесла мне в подарок от своего начальника факультета книгу стихов. Прекрасно изданная книга, в суперобложке, называлась «Русская советская поэзия». Это была подробная антология стихов наших самых выдающихся поэтов ХХ века, начиная с Александра Блока и заканчивая Евгением Евтушенко.
Это было специздание, исключительно для иностранцев. Оно не поступало в продажу, на нем не обозначен тираж и цена — немыслимое в те времена дело. Кроме того, что для меня представляло особый интерес, — каждое стихотворение было снабжено переводом на испанский язык. То есть — на левой странице шел текст на русском, а на правой — на испанском.
Так вот — между Блоком, который уже входил в школьную программу, и всем известного Евтушенко, были стихи поэтов, чьи имена я слышала, но возможности прочитать их стихи не имела. Их было просто негде взять! Там были стихи Ахматовой и Цветаевой! Вот главное мое открытие. Довольно много стихов! Кроме того: в книге имелась фотография каждого поэта и его биография, правда, на испанском языке — но какая разница! Там был и Пастернак! То, что сейчас общеизвестно, но тогда… «Быть знаменитым некрасиво…», «Во всем мне хочется дойти до самой сути»…
Я немедленно запомнила все стихи. Я с этой книгой не расставалась.
Но, отмечу, антология, конечно, не была полной: там не было Мандельштама, Гумилева… И все-таки… Она стала началом новой жизни — для меня.
И еще — тогда же купила я новую книгу Валентина Катаева «Трава забвенья», которая тоже стала началом открытий. Там Катаев описывает Мандельштама, как нелепо одетого, странного человечка… Маяковский как-то там язвит по поводу своего собрата по перу. И вот в этом эпизоде Маяковский произносит строчку из стихов Мандельштама: «Россия. Лето. Лорелея».
Три слова. А у меня сердце заколотилось. Я от этих трех слов ожила — как оживает душа от настоящего!
Там Катаев (спасибо ему!) привел еще пару строк… Но — вот это запало и впечаталось в душу… Я стала думать о Мандельштаме. Напряженно думать. Ждать его.
Январь. Началось мое последнее школьное полугодие.
Чудесное время ожидания чуда и предстоящей свободы. Школа уже надоела и сильно тяготила: ежедневная обязаловка, домашние задания осточертели. Хотелось вырваться. Почти все готовились к поступлению в институты с репетиторами. У нас такой возможности не было. Да я и верила в свои силы. Я собиралась поступать на журфак МГУ. Я точно знала, чего хотела. Я хотела заниматься филологией (а именно: славистикой, меня увлекало сопоставление славянских языков, и хотелось найти причины сходств и различий). А еще — мне нравилась публицистика как жанр. И вот, чтобы два эти интереса развить, я и выбрала журфак.
С сентября 1967 года я посещала подготовительные лекции в МГУ, как раз на журфаке. Лекции читали видные ученые, например Ольга Сергеевна Ахманова, наш видный лексиколог, и др. Лекции по истории, литературе и русскому языку в МГУ дали мне очень много. Я с огромным интересом их слушала, порой получала огромное наслаждение от того, как умело суммированы лектором знания, как логично делаются выводы из известных уже нам фактов.
Я познакомилась на этих лекциях с очень интересными ребятами и девушками. Это было изумительное ощущение: я попала в свою среду. Мне очень многое хотелось обсудить, обговорить. И я надеялась, что когда мы поступим, возникнет у нас кружок единомышленников, если можно так выразиться.
Тем временем Анечка наша все болела. У нее в больнице случился очередной инфаркт, произошла остановка сердца. Известный кардиохирург Францев смог вернуть ее к жизни. Попутно она перенесла пневмонию. И, казалось, выкарабкалась! Ей было-то не так много лет — шестьдесят. Люди после инфаркта поправляются и живут потом долго, соблюдая все указания докторов.
Ознакомительная версия. Доступно 24 страниц из 155
