Сначала это была Юлия Зичи – поразительная красавица, а также ее сестра Софья. Затем – княгиня Багратиони, вдова Петра Ивановича Багратиона, героя Бородина, бывшая одновременно любовницей Меттерниха, с которым у Александра были очень непростые отношения, так что он весьма порадовался наставить австрийскому канцлеру рога. Тут же русского императора атаковала и взяла штурмом и другая любовница Меттерниха – герцогиня Саган. За ней последовала графиня Эстергази… А впрочем, может быть, все это происходило в ином порядке. Не суть важно. Главное, что этот список можно было еще долго продолжать. В Вене даже родилось очаровательное обобщение: «Баварский король ест все подряд, нюрнбергский король пьет все подряд, а русский царь любит всех подряд!»
Этот приступ любвеобилия люди воспринимали по-разному. Кто-то восхищался, кто-то негодовал. А Елизавета холодно и отстраненно, не без издевки, думала, что Александр напоминает голодного человека, который знает, что скоро будет вовсе лишен пищи, и торопится наесться впрок.
Именно она, знающая своего мужа как никто другой, оказалась права.
Между прочим, среди дам, с которыми общался Александр в Вене, оказалась некая баронесса Юлиана Криднер. Ее знали как теософку, которая якобы была подвержена мистическим озарениям и способна общаться с потусторонним миром. Александр в последнее время тоже ударился в мистицизм. Просто читать Библию и находить в ней утешение для него уже было мало. Он хотел проникнуть в темные места священной книги, он жаждал более глубоких познаний. Юлиана Криднер с первых минут встречи принялась упрекать императора за то, что жизнь его полна тщеславием и суетностью, что совесть его дремлет, лишь изредка пробуждаясь, что он не способен на истинное раскаяние перед Христом, а ведь только это дает человеку покой при жизни и после смерти. Он не осознал всей глубины своих грехов, а до той минуты обрести душевный мир будет невозможно!
Александр выслушал ее очень внимательно. Все, что говорила баронесса, как нельзя больше отвечало его внутреннему состоянию. Он-то знал, что всепоглощающее распутство – не что иное, как последняя, паническая попытка скрыть от самого себя те изменения, которые происходили во всем его существе. Но то, чего от него требовала Юлиана, предполагало полную отрешенность и забвение всех государственных дел. Как ни был слаб Александр, он продолжал оставаться императором и осознавать свой долг перед Россией и Европой. Ну и страх показаться слабым продолжал терзать его.
Покаяние было пока что отложено. До лучших времен.
* * *
И вот уже создан Священный Союз, Александр вернулся в Россию. Заодно он устроил брак своего брата Николая с Шарлоттой, дочерью прусской королевы Луизы, и теперь уповал на рождение в этой семье наследника. Вообще Шарлотта, вернее, Александра Федоровна, всем очень нравилась. Николай называл ее маленькой птичкой, и она своей легкостью очаровывала с первого взгляда… затмевая императрицу, которая рядом с юной великой княгиней казалась какой-то серой, почти бесплотной тенью. Ехидные фрейлины великой княгини порою сравнивали императрицу со злой и старой гувернанткой: «Такая серая, унылая, противная…»
А между тем… между тем ей продолжали поклоняться мужчины. Ее красота, облик несчастной, трагической героини будоражил чувства тех, кто жил более в воображении, чем в реальности.
На лире скромной, благородной,
Земных богов я не хвалил
И силе в гордости свободной
Кадилом лести не кадил.
Свободу лишь учася славить,
Стихами жертвуя лишь ей,
Я не рожден царей забавить
Стыдливой музою моей.
Но, признаюсь, под Геликоном,
Где Касталийский ток шумел,
Я, вдохновленный Аполлоном,
Елисавету втайне пел.
Небесного земной свидетель,
Воспламененною душой
Я пел на троне добродетель
С ее приветною красой.
Любовь и тайная свобода
Внушали сердцу гимн простой,
И неподкупный голос мой
Был эхо русского народа.
«Неподкупный голос Пушкина», которому принадлежат эти стихи, в данном случае не имеет никакого отношения к «свободолюбивым чаяниям русского народа», как принято выражаться. Здесь нет и мысли об этом. Елизавету странно, тихо, покорно и восторженно любила Россия; именно она была сокровенной страстью Пушкина, героиней многих его стихов. Елизавета в 1811 году присутствовала на открытии Царскосельского лицея – и поразила воображение пылкого мальчишки с африканской кровью.
Такое впечатление, что он любил ее всю жизнь – вернее, тайно обожал. Разумеется, он ее «втайне пел», как еще можно обожать небожительницу-императрицу?!
Может быть, Елизавета знала об этом. Возможно, это радовало ее. А может, ей было уже все безразлично, кроме собственного душевного покоя, который она, как это ни странно, обрела теперь… рядом с мужем.
И это было взаимное обретение.
Александра в эти годы постигло два страшных удара. Первым был полный и абсолютный разрыв с Марьей Антоновной Нарышкиной.
Она в 1813 году родила сына Эммануила и была счастлива, что подарила государю наследника. Нарышкина надеялась, что Александр усыновит мальчика, как прежде удочерил Софью. И тогда… кто знает, какая ослепительная судьба ждет Эммануила! Он вполне может стать императором!
Ошалев от своих ослепительных мечтаний, Нарышкина почувствовала себя воистину всемогущей и дала себе полную волю. Ни от кого не таясь, она завела бурный роман с князем Гагариным. Это случилось в Италии, во Флоренции, однако скандал разразился столь оглушительный, что дошли слухи до России. И эта история положила предел терпению Александра, которому осточертело слыть рогоносцем в глазах всего мира.
Любовники расстались. Эммануил так и остался сыном князя Нарышкина.
И тут случилась трагедия – умерла накануне своей свадьбы любимая, обожаемая дочь Александра Софья. Так же, как некогда Лизонька, дочь Охотникова, Софья пала жертвой врачей-шарлатанов. От воспаления легких ее, по настоянию матери, лечили «магнетизеры»…
Александр был вне себя от горя. Его утешала та, которая хорошо знала, что это такое – потеря любимого ребенка. Но Александр был подавлен не только смертью дочери. Можно сказать, он стоял в эти дни у гроба всех своих мечтаний и надежд. Он понял, что не справился с властью, которую взял однажды – в ночь переворота. Россия была слишком велика и непостижима, он вдруг осознал, что править этой страной так, как управляют своими небольшими, предсказуемыми, послушными и цивилизованными странами европейские монархи, – невозможно. А иначе он управлять не умел. Его страна чего-то хотела от него, чего-то ждала, требовала… чего?!
