меньше подозрений, чем мужчина, и потому ей легче влиться в среду, где никто не ожидает подвоха.
Обратимся к примерам из Франции. В 1987 году Анн Тристан проникла в ряды «Национального фронта» (НФ). Ярая троцкистка, ставшая журналисткой, она была встревожена стремительным ростом популярности партии Жана-Мари Ле Пена: 11 % на выборах в Европарламент 1984 года, четыре региональных депутата в Марселе спустя два года. Отправиться туда и провести расследование под прикрытием – чтобы понять изнутри, что стоит за успехом НФ, – ей предложил Эдви Пленель, журналист Le Monde и тоже бывший троцкист. Так появилась Анн Г. – безработная машинистка, проживавшая в северной части города, в неблагополучном районе. Там Тристан увидела питательную почву, на которой процветали лепенисты: обветшалое социальное жилье, нищенские зарплаты, изматывающая безработица, крах Коммунистической партии, освободивший дорогу для «страдающей Франции». Она зафиксировала повсеместное недовольство, страхи и ресентимент, направленные на «врагов» – богатых, арабов, евреев. Одна из активисток, с которой ей пришлось общаться, с пугающим постоянством повторяла: «Нужно снова включить печи…»
В 2011 году, 24 года спустя после выхода расследования Анн Тристан «На фронте» (Au Front), пришел черед Клер Чекаллини проникнуть в ряды «Национального фронта». К этому моменту партия, которую Жан-Мари Ле Пен только что передал своей дочери Марин, уже не была маргинальной: она опиралась на устойчивый электорат численностью от шести до семи миллионов избирателей. Цель репортажа была ясна – доказать, что «обеление» партии не более чем миф. В течение восьми месяцев журналистка, выдав себя за писателя-фрилансера[57], изменила внешность – подстриглась, перекрасилась, – вступила в отделение партии в О-де-Сен и начала раздавать листовки вместе с активистами. В том числе с Жизель, ярой сторонницей Ле Пен: «Я беру пачку листовок. Мы делим улицу – она с одной стороны, я с другой». Но, в отличие от нее, Клер Чекаллини наблюдала – и за листовками, и за людьми: «Она раздает – я выбрасываю… Правда, иногда, под ее пристальным взглядом, мне приходилось делать вид, что я включена в процесс». На деле она внимательно вслушивалась и запоминала – особенно расистские и исламофобские высказывания. Но, движимая внутренним отторжением к идеям НФ, так и не сблизилась ни с одним активистом. А когда ей предложили баллотироваться на выборах по партийным спискам, она неожиданно вышла из игры.
Существует, однако, и другой тип репортажа под прикрытием – тот, цель которого не разоблачить, не выудить информацию и не обвинить, а прежде всего – понять. Понять скрытую, недоступную для постороннего взгляда сферу, требующую от журналиста полного погружения. Да, и в этом случае приходится скрывать свою профессию, придумывать новую биографию – но не для того, чтобы заманить кого-то в ловушку, а чтобы услышать и передать чужой голос.
Так, в 1973 году Мадлен Риффо перевоплощается в санитарку, сиделку – как тогда говорили, в «девушку по залу». Вернувшись из Вьетнама, изнуренная, она теряет мать, которую уносит молниеносный рак. Будущее рушится, и Мадлен чувствует себя чужой в собственной стране, никому не нужной. В этот момент она встречает «Поля» – боевого товарища по Сопротивлению, теперь заведующего отделением одной из парижских больниц. «Хочешь снова узнать, что такое Франция? – спрашивает он. – Скоро летние отпуска, в больницах – и в Париже, и в провинции – катастрофическая нехватка персонала. На черновую работу берут кого попало». Смерть матери пробудила в ней чувство долга перед медсестрами, санитарками, перед теми, кто остается за кулисами больничной жизни. Она принимает вызов и устраивается в отделение сердечно-сосудистой хирургии – погружается в мир, о котором не имеет ни малейшего представления, не зная толком, чего ищет и куда идет. Но журналистский инстинкт берет свое: каждый вечер она ведет дневник.
«Сиделка» Мадлен Риффо – ставшая «Мартой Риффо» – рассказывала о повседневной жизни женщин, которых эксплуатируют сверх меры и платят им гроши, хотя именно они находятся ближе всего к больным. В белом халате и чепце она участвовала во всех самых неприятных делах: мыла полы, опорожняла судна, меняла грязное постельное белье у пациентов. Она столкнулась и со смертью: «Я, которая снимала войны по всему миру, не знала, как вести себя с трупом в мирное время». Но вместе с этим обрела счастье – почувствовала себя частью команды, наслаждалась запахом кофе, который доставлял удовольствие пациентам, и испытывала удовлетворение от того, что каждое утро была «кем-то для кого-то».
Что делать с ее свидетельствами? Решение подсказала сестра Соланж из другой больницы, куда Мадлен устроилась: «Вы напишете книгу – это ваша профессия». Мадлен Риффо превратила свои наблюдения в репортаж и вскоре опубликовала бестселлер «Больница как она есть» (Les Linges de nuit), который разошелся тиражом в миллион экземпляров. Пораженная своей известностью, она с юмором замечала: «Я добилась бо́льшего успеха, опорожняя горшки и закрывая глаза мертвым, чем когда попадала под обстрел с B-52».
В случае Мадлен Риффо проникновение носило характер полного погружения. Конечно, она понимала, что пробудет там недолго, но разделила все тяготы и лишения, через которые проходят женщины в тени больниц. На похожий шаг пошла Эльза Феине («И все же я рано встаю…»). Она хотела понять, с чем сталкиваются люди, не имеющие постоянной работы. В 2007 году, выдав себя за женщину без профессиональной квалификации, она зарегистрировалась как безработная и переходила с одной случайной работы на другую. «Кризис», который комментировали журналисты, не имея возможности по-настоящему его прочувствовать, внезапно обрел конкретные, материальные, повседневные черты: бесконечные поиски работы, неприятные обязанности, которые приходится выполнять за мизерную зарплату, истинное лицо компаний, таких как «ИКЕА», ведущих дружелюбную риторику, но одновременно оказывающих давление на своих сотрудников повышением продуктивности.
Репортаж Флоранс Обена «Набережная Уистреама» (2010) выполнен в том же духе. Она также стремилась запечатлеть «кризис». Для расследования Обена выбрала город Кан – населенный пункт среднего размера, где закрылись многие фабрики и царила высокая безработица. Флоранс не меняла имя, но осветлила волосы, зачесала их назад и надела очки. Она никого не предупредила о своем проекте и сделала вид, будто уехала, чтобы написать книгу о Марокко.
Едва сойдя с поезда, Флоранс Обена сняла комнату и отправилась в кадровое агентство. Когда собеседник убедился в отсутствии у нее профессионального опыта в 48 лет, она объяснила, что после окончания лицея вышла замуж и занималась домашним хозяйством, а теперь муж только что ушел от нее. Ее брали на небольшие, низкооплачиваемые подработки, иногда по три-четыре в день в разных концах города. На пароме Уистреама она начищала туалеты, смывала грязь, работала на износ, вставая в 4:30 утра и ложась только в полночь.
