Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 168
Комендантскую команду (около 100 человек, то есть почти десятая часть личного состава Азиатской дивизии) возглавлял капитан Безродный. Ему было всего 23 года, но еще в Даурии, под руководством Лауренца, он “прошел большую школу экзекуций”. Трусоватый и не коварный, как Сипайло, а простодушно-жестокий, большой ценитель комфорта, он, как рассказывает Волков, “в Урге слез с коня в драном полушубке”, а спустя три дня жил в квартире с великолепной обстановкой вплоть до “попугая в клетке”.
Его помощником был поручик Жданов, а лучшим палачом и учеником Сипайло, которому тот передавал секреты мастерства, считался некто Панков, до революции служивший в жандармах. И он, и многие другие добровольцы из комендантской команды были связаны с Центросоюзом – кооперативной организацией, закупавшей в Монголии скот для Советской России. Ее служащих Унгерн считал шпионами и расстреливал на месте, поэтому уцелевшие проявляли особое рвение, чтобы их не заподозрили в симпатиях к большевикам.
Отдельное место во всей этой палаческой иерархии занимал Евгений Бурдуковский – он же “Квазимодо” или “Женя”. Это был забайкальский гуран-полукровка громадного роста и огромной физической силы. Бывший денщик Унгерна, он получил от него чин хорунжего и состоял при нем в роли экзекутора. “Так, наверное, выглядел сказочный Змей Горыныч, – пишет Волков. – Хриплый голос, рябое скуластое лицо, узкие глаза-щели, широкий рот, проглатывающий за раз десяток котлет и четверть водки, монгольская остроконечная желтая шапка с висящими ушами, монгольский халат, косая сажень в плечах и громадный ташур в руке”. При порке им Бурдуковскому хватало пяти ударов, чтобы человек лишился сознания.
Ходили слухи, будто он подкупил популярную в Урге гадалку, полубурятку-полуцыганку, и та предсказала Унгерну, что тот будет жить до тех пор, покуда жив Бурдуковский. Этим он обезопасил себя и от смерти по приказу барона, и от вражеской пули. Всем в дивизии приказано было беречь его как зеницу ока. Перед началом боя Бурдуковского отсылали в обоз, где он спокойно отлеживался до конца сражения.
Об этом Волкову рассказывал полковник Лихачев и божился, что не врет. Точно такую же историю с предсказанием слышал и Оссендовский, только ее героем выступал уже не Бурдуковский, а Сипайло. В конечном счете неважно, кто из них оказался хитрее, поскольку вся история больше напоминает легенду. Ее популярность объяснялась, видимо, тем, что офицерам Азиатской дивизии хотелось разделить Унгерна и служивших ему палачей, от которых он якобы и рад бы избавиться, но не может – они привязали его к себе обманом.
Жене одного из казненных, просившей отдать ей тело мужа, Сипайло ответил: “Хочешь валяться рядом – бери”. Трупы обычно не выдавали родственникам, а вывозили на городскую свалку в пади речки Сельбы. Там оставляли убитых евреев, и туда же пленные китайские солдаты, которых Унгерн отправил очищать улицы от трупов, свозили тела своих товарищей, погибших при штурме столицы. Все они становились добычей черных, лохматых монгольских псов – пожирателей мертвых.
“Можно было, – вспоминал Волков, – видеть разжиревших собак, обгладывающих занесенную ими на улицы руку или ногу казненного”. Наверняка такое в самом деле случалось – тела убитых часто расчленяли. Считалось, что это делается для удобства транспортировки, так удобнее было складывать трупы в мешки и вывозить за город, однако тут заметны не сознаваемые самими палачами, но существующие в глубинах коллективной памяти средневековые представления о том, что разрубленный на куски человек не способен восстать из мертвых даже в день Страшного суда.
Буддийский погребальный обычай превратился в шабаш, чересчур обильное пиршество четвероногих “санитаров Урги” предвещало их скорую гибель в “собачьей Варфоломеевской ночи”, которую через три года устроят монгольские коммунисты, а то и другое вместе знаменовало собой конец старого мирного Их-Хурэ. Унгерн и те, кто победителями пришел ему на смену, сделали этот город иным, не похожим на прежний.
1
Спустя несколько дней после ухода китайцев Богдо-гэген особым указом возвел офицеров Азиатской дивизии в ранг чиновников по старой цинской системе, в самом Китае давно упраздненной революционерами. В ней, как в петровской “Табели о рангах”, каждый чиновничий разряд соответствовал определенному воинскому чину. Полковники, войсковые старшины, есаулы, капитаны, поручики и хорунжие превратились в туслахчи, дзакиракчи, меренов, дзаланов, дзанги и хундуев. На практике это означало, что дивизия формально переходит на положение “кадра” монгольской армии.
Тогда же последовало инициированное Унгерном обещание Богдо-гэгена выделить в будущем каждому ее бойцу по 40 десятин земли в 50-верстной полосе вдоль русской границы. Рассказавший об этом Князев увидел тут “выражение идеи барона о создании нового казачества взамен уничтоженного революцией”, хотя затея напоминает и эдикты римского сената о наделении земельными участками вышедших на покой ветеранов-легионеров. Однако до воплощения этой идеи в жизнь дело не дошло.
Наконец, Богдо-гэген издал высочайший манифест о награждении Унгерна, Резухина, Джамболона и ряда их монгольских сподвижников[114]. В преамбуле указывалось, что благодаря молитвам автора этого манифеста и “благочестию народа” в Монголии “объявились знаменитые генералы-военачальники, воодушевленные стремлением оказать помощь желтой религии, которые, прибыв, уничтожили коварного врага”, и т. д. За свои “высокие заслуги” Унгерн награждался потомственным высшим княжеским титулом цин-вана “в степени хана” с правом иметь зеленый паланкин, красно-желтую курму, желтые поводья на лошади и трехочковое павлинье перо на шапке. Кроме того, ему присваивалось почетное звание “Дающий развитие государству великий батор, генерал-военачальник” (“джянджин”; от китайского “цзянь цзюнь”).
Резухину достался титул цин-вана с правом на “красновато-желтую” курму, коричневые поводья и трехочковое перо. Он был удостоен звания “Заслуженный (в другом переводе – “одобренный”) батор, генерал-военачальник”. Джамболон стал цин-ваном с теми же знаками отличия, но с более скромным званием: “Искренне старательный (“истинно усердный”) военачальник”. Это свидетельствует о его активном участии в разработке плана операции по освобождению хутухты. Княжеский титул получил и Тубанов как непосредственный исполнитель.
История с награждением имела комический эпилог в виде письма, немного позже полученного Богдо-гэгеном от Семенова. За взятие Урги атаман произвел Унгерна в генерал-лейтенанты и, будучи неравнодушен к титулам и званиям, тоже захотел прибавить что-нибудь к своему без того длинному списку. “Ваше Святейшество, – без околичностей обращался он к хутухте, – мои войска под командой генерал-лейтенанта барона Унгерна освободили Вас от китайского пленения. Урга пала. Вы возведены в прежнее величие. Достойными наградами Вы отблагодарили мои войска, со своей стороны я отблагодарил их достойными наградами. Я же как начальник всех войск таковой награды не получил, а потому прошу Ваше Святейшество о награждении меня соответствующим званием и присылке на то грамоты”. Богдо-гэген оставил это письмо без ответа, что означало высшую степень неодобрения.
Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 168
