Генри Мортон Стенли - В дебрях Африки

Я решил вести этот вспомогательный отряд один, без помощи других офицеров, и на то было у меня много причин, но главная состояла в том, что за каждым европейцем следует увеличение багажа, а нам теперь нужно было стараться брать с собой как можно меньше вещей, насколько это было совместимо с общей безопасностью. Кроме того, лейтенанту Стэрсу, по-моему, нелишне было отдохнуть после двух походов кряду: сначала в Ипото за стальным вельботом, а потом к Угарруэ за больными и слабыми. Капитан Нельсон с конца сентября 1887 г. не переставал хворать то нарывами, то малокровием, от которого чуть не умер, то какими-то накожными болезнями, болью в пояснице, ломотой в ногах и пароксизмами несносной лихорадки. Для человека, настолько изнуренного недугами, поход этого рода, без сомнения, мог быть смертелен. Остается доктор Пэрк; но он необходим для форта, так как, в сущности, почти весь гарнизон состоит из людей, которым надо лечиться.

С величайшим трудом удалось набрать из гарнизона четырнадцать человек, чтобы идти с капитаном Нельсоном до Ипото и взять оттуда двенадцать вьюков нашего багажа, которого до сих пор не успели захватить. Но только что мы хотели выступить, как несчастного капитана опять забила лихорадка и на руке у него появилась какая-то страшная опухоль, – пришлось на этот короткий поход заменить его доктором Пэрком.

Моя верная собачка Ренди, которая так бодро вынесла труды двойного похода на Ньянцу и оказала нам такую неожиданную услугу в трудную минуту жизни, сделалась всеобщей любимицей, хотя никогда не дозволяла ни одному занзибарцу подойти ко мне, не поворчав на него. Желая избавить ее от утомительного похода более чем в полторы тысячи километров, я поручил ее попечениям лейтенанта Стэрса и оставил в форте. Но бедная собака не поняла моих добрых намерений – с той минуты, как я ушел, она не захотела принимать пищи, и на третий день околела с горя.

Я тщательно обдумал состояние форта, численность гарнизона, смышленость коменданта, т. е. лейтенанта Стэрса, у которого помощниками состояли капитан Нельсон и доктор Пэрк. Зная, что у них остается шестьдесят ружей и громадное количество боевых припасов, я был убежден, что укрепление может выдержать нападение каких угодно дикарей, как бы ни была велика их численность. Две трети окружности форта были окопаны глубоким рвом.

На каждом из углов выведен высокий помост, прочно загороженный, к которому нельзя подойти снаружи ближе как на ружейный выстрел, а помосты (или башни) соединены между собою крепким частоколом, извне окруженным земляною насыпью, а изнутри надежным приступком. Все главные пути к форту также загорожены; гарнизон помещался в селении, расположенном со стороны форта, не окопанной рвом, жилища расположены были треугольником, дабы маскировать подходы к форту. Днем неприятель не мог подойти незамеченным ближе как на 150 м от укрепления, по ночам довольно было десяти часовых, чтобы караулить от нечаянного нападения или от пожара.

Думая о защите, я имел в виду не одних туземцев, но главным образом – и всего вероятнее – маньемов в союзе с туземцами. Правдоподобность подобной комбинации можно было оспаривать, но предосторожность никогда не лишняя, и могу сказать, что из многих сотен лагерей и поселений, основанных мною в Африке, я не устроил ни одного без зрелого обдумывания всех возможных случайностей.

Я собирался покинуть форт Бодо, не опасаясь ни туземцев, ни маньемов, а также нисколько не беспокоился о взаимных отношениях офицеров и гарнизона. Офицеры успели научиться языку своих подчиненных, изучили их нравы, привычки, личные особенности и характеры; да и люди достаточно узнали теперь своих начальников. Притом и те, и другие думали, что пребывание их в форте Бодо не будет продолжительным: месяца через два паша обещался навестить их, и они ожидали очень много удовольствия и выгод от посещения такого внимательного и любезного гостя. Когда же он соберется в обратный путь на Ньянцу, они могут уйти вместе с ним, а форт Бодо оставить на произвол судьбы.

О том, что занзибарцы останутся верны своему долгу, я тоже нимало не сомневался. Как бы ни притесняли их офицеры, как бы ни были несправедливы к ним (я умышленно впадаю в крайность), занзибарцам предстоит выбирать между ними и людоедами-вамбутти, с одной стороны, и жестокими маньемами – с другой.

Зато судьбы колонны арьергарда далеко не внушали мне такого спокойствия и доверия. С течением времени мои тревоги только усиливались. Проходили недели и месяцы, и я все меньше надеялся на их безопасность, утомлял свой ум постоянным изобретением различных хитрых теорий и комбинаций, а затем уничтожением их, так что до смерти устал и ради сохранения собственного здоровья старался не думать об этом, и уверял себя, что майор все еще в Ямбуйе, но только люди его бросили там. Следовательно, надо было скорее идти в Ямбуйю, выбрать из нашего багажа все, что нам под силу будет нести, и спешить обратно на Ньянцу.

В таких предположениях я составил примерный расчет времени, потребного на наше путешествие, и вместе с инструкциями передал его для сведения коменданту форта.

Рано утром 16 июня мы весело вышли из форта Бодо к Ямбуйе, напутствуемые громкими криками гарнизона и наилучшими пожеланиями офицеров. У меня было с собою 113 занзибарцев, 95 носильщиков-мади, четверо солдат Эмина-паши и двое белых – помимо доктора Пэрка и его отряда из четырнадцати человек, которые сопровождали нас только до Ипото. К вечеру 17 числа пришли под проливным дождем к Индекару. На следующий день дневали, чтобы собрать побольше бананов. 19-го стояли лагерем в Идугу-бише, 20-го – в Нзалли. К этому времени начались уже затруднения лесного похода. Крики передового отряда напомнили нам, на наше горе, все то, что в течение семи месяцев мы успели уже почти перезабыть.

– Красные муравьи поперек дороги! На пенек не наткнись, эй! Колья! Направо яма! Налево канава! – Ползучий стебель, руби! – Крапива жжется, крапива! – Яма! – Скользко, скользко внизу! Не залезай в тину! Коренья! – Красные муравьи! Муравьи идут! На муравьев не наступать! – Колода! – Колья натыканы! – и так далее, от лагеря до лагеря.

Большая часть деревень по дороге еще уцелела, но они стояли пустыми: жилища покривились и упали, столбы подгнили, подставки повалились, полы внутри покрылись плесенью, в углублениях стояла грязь, по стенам росли грибы, и повсюду проступали кристаллы селитры. На крышах появились ползучие растения, крапива, дикая тыква – словом, это были настоящие гнезда лихорадки; но тем не менее нужда загоняла нас туда, во-первых, потому, что мы страшно уставали, а во-вторых, надо же было куда-нибудь укрыться от бури с проливным дождем.