все большей по масштабам и более существенной, чем та, которую республика могла получить от Советского Союза.
Кроме соединений регулярной армии, предназначенных для формирования испано-итальянских бригад, Муссолини решил «ввиду неудовлетворительной ситуации» направить в Испанию две группы чернорубашечников по три тысячи человек в каждой, из которых предполагалось составить самостоятельные соединения. Четырнадцатого декабря помощник Роатты подполковник Эмилио Фалделла передал Франко ноту, в которой итальянское правительство выражало пожелание, чтобы добровольцы были организованы в роты под командой итальянских офицеров. В ноте четко указывалось, что эти соединения будут дополнением к смешанным бригадам[860]. Франко хотя и нуждался в живой силе, но хотел иметь ее в своем подчинении, а не в подразделениях под командованием чужестранцев. Он проявил раздражение, спросив Фалделлу: «Кто их просил? – и затем выпалил: – Когда присылают войска в дружественную страну, по крайней мере спрашивают разрешения»[861].
Ясно, что Франко рад был заполучить чернорубашечников, но он надеялся включить их в свои части в качестве иностранных легионеров. Он не верил в эффективность фалангистской милиции, зато многого ждал от итальянских добровольцев, прошедших закалку в Абиссинии. Но его самолюбие было уязвлено тоном сообщения о посылке чернорубашечников, в котором не было и намека на необходимость учитывать мнение генералиссимуса. Согласно информации Фаупеля, полученной им предположительно от Роатты, численность итальянского контингента, который прибыл в конце декабря и начале января, не «определялась в соответствии с ранее достигнутым соглашением с Франко, а вытекала из собственных расчетов итальянцев»[862]. Франко пустил итальянцев в дело, как только они сошли на берег, а 12 января запросил еще девять тысяч чернорубашечников[863].
Иностранная помощь такого масштаба только и позволила Франко выйти из тупика. Двадцать восьмого ноября генерал Саликет направил генералиссимусу план операции по окружению столицы – со стороны дороги Мадрид – Ла-Корунья на северо-западе с нанесением двойного удара с юго-запада и со стороны Сории в направлении Алкала-де-Энарес[864]. Франко три недели раздумывал над этим предложением и 19 декабря издал приказ, исполнение которого нарушило бы равновесие, которое установилось с 23 ноября, после того как он на совещании в Леганесе принял решение остановить атаки по всему фронту. Приказ основывался на плане Саликета, но исходные пункты были выбраны в непосредственной близости к Мадриду; кроме того, предусматривались три дополнительных направления наступления из вклинившейся в оборону Мадрида группировки националистов[865].
Под проливными дождями, в тумане, на раскисшей земле шли кровопролитные и бесплодные бои за населенные пункты вроде Бобадилья-дель-Монте, который в результате оказался практически полностью разрушенным. На Рождество Варела получил ранение, и командование принял Оргас. Понеся ощутимые потери, националисты вынуждены были прекратить атаки. Двадцать седьмого декабря Роатта направил шифротелеграмму в Бюро по Испании, жалуясь на царящую в ставке Франко апатию и сообщая, что штаб генералиссимуса неспособен вести операции в условиях широкомасштабной войны[866]. Третьего января атаки возобновились с новой силой, нападавшим удалось подойти к важному перекрестку дорог на Эскориал и Ла-Корунью. Седьмого января пали Посуэло и Умера. За шесть дней националисты продвинулись вдоль дороги едва на десять километров. Им удалось огромной ценой ослабить давление на свои части в Каса-де-Кампо и у Университета. К моменту стабилизации фронта 15 января обе стороны потеряли до пятнадцати тысяч человек[867]. Попытки Франко взять Мадрид значительно истощили его силы. Республиканцы заняли глубокую оборону, и Франко повезло, что они не воспользовались уникальной возможностью для контрнаступления и прорыва чересчур растянутого фронта националистов.
В период неудач под Мадридом Франко получил известие, которое отчасти подсластило пилюлю: 22 декабря кардинал Гома вернулся из Рима, где добивался от Ватикана признания режима Франко. Осторожная курия не стала торопиться, но, демонстриуя свою симпатию к франкистскому движению, назначила Гома ватиканским поверенным в националистской Испании. Это был значительный шаг к полному дипломатическому признанию[868]. Двадцать девятого декабря Гома и генералиссимус встретились и договорились сделать совместное заявления для Ватикана, из которого было ясно, что для скорейшего признания Франко предпримет любые шаги, укрепляющие позицию Церкви в Испании[869].
Укрепление связей с Ватиканом имело для Франко долговременную политическую перспективу. А пока для него куда важнее была помощь, обещанная Муссолини. Наступающие войска завязли под Мадридом, и Франко почувствовал серьезное облегчение, когда в середине декабря эта помощь наконец стала поступать. К середине февраля под знаменами Франко находилось под видом добровольцев около пятидесяти тысяч членов фашистской милиции и солдат регулярной итальянской армии[870]. Как бы ни ретушировал впоследствии Франко события того времени, прибытие подкреплений из Италии имело решающее значение для него и его армии. Поскольку дуче поставил свой престиж в зависимость от победы националистов в Испании, относительные неудачи под Мадридом вызывали у него все большее раздражение. В конце года Муссолини попросил Гитлера прислать на совещание в Рим кого-нибудь «облеченного всей полнотой полномочий» для обсуждения вопросов итало-германского сотрудничества в целях достижения «решающих сдвигов в Испании»[871]. Но было очевидно, что Гитлер предоставляет итальянцам «привилегию» внести решающий вклад в победу Франко. Двенадцатого января Роатта докладывал в Рим, что, по словам Канариса, генерал Шперле весьма низко оценил эффективность первых действий легиона «Кондор» и состояние националистских войск. Сам Шперле, в свою очередь, информировал Роатту, что в основе пассивности немцев лежат опасения спровоцировать преждевременную войну с Францией[872].
На встрече, состоявшейся в Риме 14 января 1937 года, Гитлера представлял Герман Геринг[873]. Муссолини был раздражен тем, что итало-германская помощь, вместо того чтобы заставить Франко действовать активнее, позволяла ему проявить свою прирожденную осторожность в попытках взять республику измором. Геринг согласился с тем, что если бы Франко сумел надлежащим образом воспользоваться переданными ему средствами, то вполне мог бы уже одержать победу. Министр авиации Германии с горечью заявил, что дипломатически признать Франко до взятия им Мадрида явилось большой ошибкой – вместо этого надо было оказать на него «энергичное давление» с целью заставить его действовать активнее и как следует использовать предоставленную в его распоряжение щедрую помощь.
Несмотря на формальное выражение солидарности с позицией Муссолини, Геринг вынужден был отказаться послать немецкую дивизию в Испанию, опасаясь возможного осложнения международной обстановки. В результате задача спасения Франко от поражения легла полностью на дуче, который для виду выразил разочарование, но на деле ему льстила роль старшего партнера в Испании. Муссолини заявил, что теперь ничто не мешает Франко победить и он должен победить. Дабы побудить Франко проводить более энергичный курс, было решено навязать ему объединенный итало-германский штаб. Муссолини и Геринг также считали – хотя это было ошибкой, – что
