— К сожалению, вы и ваши поставщики вспомнили об этой «пустой формальности» спустя две недели и больше по истечении сроков… Я не подпишу…
— Так дайте мне, я подпишу, — сказал Гуковский.
Конечно, я отказал. Настояния и, по обыкновению, угрозы доносом и воздействием на меня «уголовных друзей». Я выношу все, и после часа, затраченного им на эти угрозы и настояния, он с новыми угрозами уходит, с сердцем захлопнув дверь… А через день или два он приходит ко мне и читает очередное письмо-донос Крестинскому (с копиями Чичерину, Аванесову и Лежаве), которое он отослал с «сегодняшним курьером»…
— Вот увидите, вам влетит за это… влетит… возьмут карася под жабры, хе-хе-хе… не отвертитесь…
В тот же день Гуковский опять приходит ко мне. С ним какой-то «джентльмен».
— Вот позвольте вам представить, Георгий Александрович, — это наш лучший поставщик, господин Биллинг, к которому вы можете относиться с полным доверием.
Мне уже известно это «почтенное» имя — это брат жены Эрлангера, которого Гуковский сделал универсальным поставщиком. Я вспоминаю это «знаменитое» имя. Это был поставщик, через которого должны были проходить все поставщики, уплачивая ему установленную «законом» комиссию, иначе поставщики, несмотря ни на что, не получали заказа…
— Очень счастлив представиться, Георгий Александрович, — говорит, низко кланяясь, Биллинг. — Надеюсь, что и вы не обойдете меня своими милостями… надеюсь, что все останется по-старому…
С отвращением говорю несколько любезных слов, торопясь закончить этот визит… И они оба, Гуковский и Биллинг, уходят.
Попозже в тот же день я говорю Гуковскому:
— Напрасно вы представляете мне Биллинга. Я ведь знаю, что он представляет собою, этот зять Эрлангера… Он у меня не будет иметь заказов…
Гуковский возражает, уверяет, что это честнейший человек, очень полезный… Я слушаю, удивляюсь этим лживым и таким ненужным уверениям: ведь Гуковскому известно, что я отлично знаю всю подноготную исключительного положения, занимаемого этим «поставщиком», и что я сейчас же могу уличить его во лжи… Но он продолжает уверять…
И в тот же день Гуковский звонит мне по внутреннему телефону.
— Георгий Александрович, — слышу я, — у меня сидит господин Сакович (если не ошибаюсь в фамилии), это первый ревельский банкир… он хотел бы представиться вам… можете вы его принять… Ну, так он идет сейчас к вам.
И ко мне входит этот «первый банкир». Это избитый, как пятиалтынный, тип биржевого зайца, молотящего на обухе рожь. Он представляется и сейчас же начинает уверять меня в своей значимости, в своем влиянии на бирже, во всех банках…
— Мы с Исидором Эммануиловичем в самых лучших отношениях, — рекомендуется он. — Чуть что, и я весь к услугам Исидора Эммануиловича, — подчеркивает он. — Надеюсь, и с вами мы будем друзьями…
Он говорит, а я слушаю и гляжу на него, на его лицо, в его глаза, и мне вспоминается мой любимый Салтыков с его злыми характеристиками: «…на одной щеке следы только что полученной пощечины, а на другой завтра будут таковые же…»
— Так я надеюсь, Георгий Александрович, что вы не обойдете меня с вашими банковыми поручениями… Только позвоните, и я у вас…
— Как называется ваш банк? — спрашиваю я.
Этот естественный вопрос его смущает, он начинает вертеться в своем кресле. Уверенный тон исчезает, и он отвечает мне с какими-то перебоями:
— У меня, видите ли, Георгий Александрович, у меня… собственно, банка нет… Я директор банка «Шелль и К°», директор разных других банков… Все, что вам угодно… все операции… по обмену валюты… наивыгоднейший курс… по выдачам авансов… аккредитивные операции… Извольте только обратиться ко мне… в пять минут все будет устроено…
— Значит, я могу обращаться к вам в банк «Шелль и К°»?
— Извольте видеть… лучше прямо ко мне… так мы всегда с Исидором Эммануиловичем делали… они позвонят мне… и через пять минут все готово… им на лучших условиях…
Впоследствии, когда я, нуждаясь в услугах банка, познакомился с банком Шелль, я узнал, что Сакович выдавал себя ложно за директора этого большого и солидного банка[65], что на самом деле он был лишь обыкновенным посредником, достававшим и предоставлявшим иногда этому банку клиентов, получая за это определенную комиссию… Конечно, нам, представлявшим собою крупного и желательного для всякого банка клиента, не было ни малейшей нужды в таких посредниках, наличность которых лишь удорожала операции… Зачем же Гуковский пользовался услугами Саковича? Ответ простой: он и Эрлангер получали от него в свою пользу тоже часть его комиссии…
В тот же день Гуковский представил мне и Линдмана. Я позволю себе в дополнение к тому, что я выше о нем говорил, заметить, что он, так же как и Сакович, произвел на меня впечатление (а по ознакомлении с делами, я увидел, что был прав) просто прожженного малого, готового на что угодно и «на все остальное»…
Приходили ко мне и еще некоторые поставщики, и все почти в унисон просили «не обходить», «быть милостивым» к ним и все без исключения уверяли меня в своей готовности «быть полезным в любом отношении»…
Приходил еще Гуковский, надоедал своими «советами», несколько раз грозил мне ранами и скорпионами своих доносов… Настаивал еще на том, чтобы я оставил у себя на службе Эрлангера, чтобы я приблизил к себе Биллинга… Я, отшучиваясь и смеясь над его наивностью, отказывался.
— Не смейтесь, Георгий Александрович, — сказал он наконец, — не смейтесь… Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела, хе-хе-хе!.. А кошечка — это я, хе-хе-хе!..
— Послушайте, Исидор Эммануилович, — ответил я серьезно, — неужели вам не надоело наседать на меня со всеми этими вопросами? Неужели вы не видите, что ваши угрозы на меня не действуют, что я не боюсь вас…
— Не боитесь? — прищурив свои гнойные глазки, спросил он. — Ой, боитесь… хе-хе-хе!.. И вы увидите, что я вас и погублю… хе-хе!.. А что касается Эрлангера, я больше не настаиваю. Я его спас от ВЧК, и у него заграничный паспорт готов… да, готов… я не боюсь и говорю вам: я сам устроил ему это дело, и он вольная птица. Послезавтра пароход «Калевипоэг» уходит в Стокгольм, и он с ним уедет…
И действительно, в указанный день вся эта почтенная компания, т. е. Эрлангер с женой и Биллинг, уехали на пароходе «Калевипоэг» в Стокгольм, освободив ту квартиру, которую снимал и меблировал для них на казенный счет Гуковский…
Худо ли, хорошо ли, но этот гнилой зуб был вырван… И в тот же вечер Гуковский напился до положения риз. Вернувшись домой лишь около пяти часов утра и пьяно и гадко ругая меня за глаза, он кричал курьерам свирепые угрозы по моему адресу.
