Уставившись в большой шкаф, забитый старинным серебром, я молча наблюдаю, как двое староверов завершают аскетичную, если не считать кальвадоса, воскресную трапезу, отказавшись присоединиться к ним – не из суеверного трепета, а сам не знаю почему. Обменявшись дежурными мнениями о том, какой рассказ у Мамлеева самый страшный, решили перейти к окончательному прояснению мистико-религиозных воззрений Юрия Витальевича.
– Христианство Мамлеев знал условно, – подтверждает Канаев слова своего предшественника Грушицына. – Ему были интересны лишь некоторые мистические аспекты в христианстве.
Бондарчук уточняет глухим медленным голосом:
– Среди христианских авторов он, как правило, упоминал трех: Оригена, Майстера Экхарта и Григория Паламу. Из Паламы он постоянно упоминал «Триады в защиту священно-безмолвствующих», но, судя по всему, знаком с ними был очень смутно. Из оригеновского он в основном цитировал «О началах», из Экхарта тоже знал какие-то отдельные фразы: «Бог любит себя бесконечной любовью» – это была его любимая цитата. О христианстве он имел представления довольно условные, да и не шибко этим интересовался. Но когда Дима ему сказал, что то, что он понимает под христианством, им, мягко говоря, не является, он даже обиделся.
– Для нас христианство во многом – это материальная культура: храмы, росписи, – уточняет Канаев. – Нам важна символика росписи, то, как она работает в пространстве, а Мамлеев, будучи в Париже, рядом с Римом, рядом с Равенной, ни разу не пошевелился, чтобы посмотреть на это все. Все эти храмы, катакомбы были для него неактуальны: по большому счету, европейская цивилизация его не особо интересовала, по крайней мере в плане христианства – хоть западноевропейского, хоть восточноевропейского. Любопытно, что эмиграция у них, людей из СССР, которые никогда не жили в старинных европейских городах типа Львова, Таллинна, Риги, должна была вызвать культурный шок. Культурного шока не было, ту же Вену они почему-то называли Средневековьем, хотя Вена – совершенно не средневековый город. Потом, когда они оказались в Нью-Йорке, первый год был, как говорила Маша, бедным, нищим и веселым. А потом по счастливому стечению обстоятельств один из корнелльских важных людей оказался в России у Кропивницких, послушал записи мамлеевских чтений и, собственно, пригласил его в Корнелл преподавать русскую литературу. Мало кому из наших так повезло удачно закрепиться в Штатах. До конца, кстати, непонятно… Ты понял, Юр, почему они в Париж-то смотались?
– Реальные причины трудно сказать. Ну, она говорит, что им там тяжко стало, от давящей атмосферы.
– А может быть, какого-то разнообразия захотелось, мы так и не поняли.
– Кстати, – замечает Бондарчук, – им в Париже помогли раскрутиться и найти свое место Синявский и Розанова, но потом у них случился какой-то конфликт, поэтому в «Воспоминаниях» они не упоминаются. В Штатах Мамлеевы пытались первое время интересоваться религиозной жизнью, обошли многие сектантские молитвенные дома. Но жаловались, что там все на удивление скучно, однообразно: выходят какие-то мужики в пиджаках на сцену, начинают что-то вещать, иногда срываются на крики, пляски. Ну, говорят, было нудно, напоминало собрания партхозактива.
Юрий Мамлеев о протестантизме:
Изначально православная Церковь имела явное превосходство над католичеством, не говоря уже о протестантстве (включая баптизм и т. д.), которое деградировало значительно глубже, чем католичество, и большинство протестантских сект и «церквей», особенно американских, представляют собой фактически пародию на религию. <…> Исихазм, представляющий чисто эзотерическую сторону православия и из всех христианских ветвей представленный только в православии, что, еще раз хотелось бы повторить, делает православие центром и вершиной всего христианства, несравнимым как с католичеством и протестантством, так и тем более с такими убогими сектами, как баптизм и тому подобное[416].
– Мамлеев был уверен в том, что он поставил точку в мировой философии, – продолжает Бондарчук, – что он сказал последнее слово и больше там делать нечего. Мы с ним много говорили насчет «Последней доктрины». У меня к нему было несколько вопросов. Во-первых, спрашивал я, Юрий Витальевич, если это тайные эзотерические вещи, зачем их предавать гласности? Раньше ведь была лишь сакральная передача в христианских монастырях, в дервишских орденах, в буддийских дацанах, в ашрамах, а ты почему даешь это открыто? Он говорил: «Наступило такое время, когда прежние законы уже не действуют». И насчет христианства он настаивал, что оно ценно тем, что дает знание, гнозис. Вообще, он себя считал знающим, да отчасти так оно и было.
– Как только Мамлеев начинает говорить в формате «для простых людей», он хвалит христианство, – возражает Канаев. – Как только Мамлеев уходит в формат «непростых людей», для него христианство, кроме двух-трех маргинальных авторов, не является чем-то важным.
– Но тем не менее я ему благодарен, – признаётся Юрий Бондарчук, – он мне дал две интересные установки. Во-первых, Мамлеев говорил: «Если тебе в своей вере, в своей религии все ясно и понятно, беги оттуда, потому что это от людей, а действительно запредельные вещи понятны быть не могут». И второе: «Истинная вера должна быть страшной, но страшной не своей инфернальностью и отчужденностью, а тем, что ты входишь в зону абсолютной непознаваемости и величия, перед которым ты вообще никто. Вера должна быть страшной». Эти две вещи меня впечатлили.
Потом я ему задал вопрос: «Юрий Витальевич, а откуда ты все это знаешь? Ведь подобные вещи не могут быть выражены в словах, сказаны профанным языком, то есть эти вещи можно только ощутить, но их невозможно передать вовне». Он ответил: «Конечно, я многие условности нарушаю, но все равно время пришло обо всем объявить». Что он улавливает эти вещи интеллектуально, интуицией, это одна из категорий. Я говорю: «Ну а как это словами можно выразить?» – «Ну, как-то приходится это словами выражать, хотя я, конечно, понимаю, что это невозможно». И про рассказы он говорил то же самое: «Иногда я и сам не понимаю, о чем я написал. Я пишу, в голове что-то вертится, но я не могу это объяснить обычными словами. Я только отдаленно могу выразить текстом, что за мысль у меня».
– Мне это как раз больше всего нравится в прозе Мамлеева, – встреваю я. – Например, в рассказе «Баня» есть одна совершенно непонятная деталь, когда сын говорит отцу-банщику: «Давай только сегодня без мокрых кошек!» Дальше происходит вся эта дребедень на несколько страниц, а заканчивается тем, что этот банщик выходит на улицу и отгрызает голову мокрой кошке. Понятно, что это не животное-кошка. Это что-то из некоего иного мира пришло, что-то, что невозможно описать словами, и Мамлеев для удобства называет это мокрой кошкой.
– Да, – соглашается Бондарчук. – Баня – это же проход в инфернальные миры, грязное место. Недаром там обитает в народном фольклоре такое
