никакого топлива, если не считать выброшенного морем плавника, который, однако, в это время уже был покрыт снегом и который разыскать было нелегко. На берегу упомянутой маленькой речки было много песчаных холмов, а между ними довольно глубокие ямы, которые без особого труда можно было покрыть парусом и приспособить для помещения больных. К вечеру мы снова возвратились на борт и доложили капитану-командору Берингу обо всем, что видели на берегу. Было решено послать на берег на следующее утро всех людей, которые могли хоть сколько-нибудь работать, чтобы приспособить упомянутые ямы для жилья больных. Это было выполнено 7 ноября, а 8-го с самого утра мы приступили к перевозке больных на берег. Многие из них умерли, как только попали на свежий воздух, несколько человек скончалось в лодке, так и не ступив на берег, а несколько человек умерло уже на берегу вскоре после высадки. Песцы, весьма многочисленные на этих островах, отгрызали им руки и ноги, прежде чем удавалось похоронить их. Капитана-командора Беринга мы перевезли на берег 9 ноября, и после высадки четыре человека перенесли его на носилках, сделанных из двух перевязанных веревками шестов, в небольшую, отдельно для него приготовленную, землянку. По мере наших сил мы продолжали доставлять больных на берег.
19 ноября я еще оставался на борту с семнадцатью людьми, в большинстве тяжело больными, и с пятью мертвецами. У меня было на борту лишь четыре ведра пресной воды, а шлюпка находилась на берегу. Я дал сигнал бедствия, поднял на вантах грот-мачты красный флаг, а на гафеле вывесил пустой бочонок из-под воды и одновременно дал несколько выстрелов из пушки. Из этих знаков находившиеся на берегу люди могли усмотреть, что я нуждаюсь в пресной воде; однако ветер дул с такой силой от моря к берегу, что они не могли на шлюпке выгрести и добраться до корабля. Я приказал бросить покойников в море. На наше счастье ночью выпал такой обильный снег, что можно было собрать его с палубы и заменить им недостающую пресную воду. Я оставался на корабле до 21 ноября, когда, наконец, на корабль прибыла лодка. Меня на руках перенесли в эту лодку, а затем четыре человека таким же способом, как командора Беринга, перенесли меня в ту же землянку, где находились остальные больные.
Люди, находившиеся вместе со мной на борту корабля, одновременно со мной были также перевезены на берег. За несколько дней до этого ради тепла я переселился в камбуз корабля, так как видел, что многие из наших людей, как только их головы показывались из люка, немедленно умирали, словно мыши, из чего было ясно, какой опасности подвергаются больные, попадая из духоты на свежий воздух; в виду этого при переезде на берег я принял некоторые меры предосторожности. Я покрыл свое лицо почти целиком теплой и плотной шапкой, а другую такую шапку надел себе на голову, – и все же на пути от камбуза до фалрепа три раза терял сознание. Я вполне уверен, что если бы не предохранил себя вышеописанным способом от соприкосновения со свежим воздухом, то неизбежно умер бы еще на корабле, так как силы мои уже подходили к концу. Конечности мои в это время уже были совсем парализованы, я не в состоянии был сделать ни одного шага, не опираясь на двух людей, которые поддерживали меня под руки. <..>
Таким вот образом все мы, здоровые и больные, оказались на берегу этого пустынного острова. Корабль же наш остался стоять на якоре. Для верности мы завели еще наш запасный якорь, а также верповые якоря, сняли стеньги и реи, словом, для сохранения судна применили все средства, бывшие в нашем распоряжении, и в таком состоянии оставили судно стоять на якоре, так как не могли ничего предпринять более для его сохранности».
Стеллер в своем дневнике пишет о самом Вакселе: «Он был в таком ужасном состоянии от цинги, что все мы потеряли надежду на его выздоровление». Испытывая сильную неприязнь к Софрону Хитрово, которого он винил во всех случившихся несчастьях, Стеллер тем не менее отмечает мужество Вакселя. У этого мужества были свои причины. Ваксель редко упоминает об этом, но не надо забывать, что во время всех этих испытаний на борту «Святого Петра» вместе с ним, командором Берингом и остальной командой в том же ужасном состоянии находился юнга Лоренц Ваксель – его единственный двенадцатилетний сын.
Глава шестнадцатая
Русские робинзоны
Ваксель продолжает: «После того как все больные были доставлены на берег, а прочие, кто хоть немного мог самостоятельно передвигаться, также высадились на берег, наше судно оставалось стоять на своих якорях до 28 ноября. В этот день ночью поднялась сильная буря с OSO, при которой все якорные канаты лопнули, а корабль был выброшен на берег неподалеку от места, где мы все разместились».
Только много позже мореплаватели осознают, что им снова неимоверно повезло: судно прибило к берегу. Если бы его унесло в открытое море, то всем им пришлось бы навсегда остаться на острове. Никакого леса здесь не росло, и ни обогреть себя за долгую зиму, ни построить новое судно, чтобы добраться до материка, они бы не смогли.
Но на тот момент, еле стоя на ногах и беспомощно наблюдая, как их корабль отдан на волю волн, они воспринимали это как окончательный шаг к полной гибели. Судно не пролежало на берегу и двух дней, как под действием сильных приливов стало погружаться в рыхлый песок, а изнутри наполнилось соленой морской водой. В таком состоянии оно оставалось лежать со всем своим такелажем до марта следующего 1742 года, когда выжившие смогли что-то сделать для его починки.
Люди попали на берег в ужасном состоянии. Большинство не могли стоять на ногах; многие умерли, едва ступив на берег – мы все понимаем, что за погода стояла в это время года. Ослабевшие от голода и болезни моряки, вымокшие в ледяной воде, беспомощно замерзали на обледеневшей земле под пронизывающим ветром, а такие же ослабевшие товарищи не имели сил оказать им помощь. Но нужно было действовать, и действовать немедленно – иначе скорая гибель грозила всем без исключения.
Ваксель разбил людей, еще остававшихся на ногах, на два отряда и отправил их к северу и югу на разведку. Оба отряда отправились каждый в свою сторону, пока не добрели до высоких крутых гор, спускавшихся прямо к морю, через которые им не удалось найти проход. Через два-три дня они вернулись и сообщили, что ни разу не встретили людей и даже не заметили
