не случайно все возникло, это еще от Косматова осталось. Он мне в мои семнадцать лет внес в башку что-то… Другое дело, что я пользовался этим очень скромно — потому что в фильме таким вещам редко можно найти оправдание.
Они были милейшие, очаровательные люди… Ведь раньше в кино по-другому работали. Тогда все, что происходило на площадке, возводилось в ранг высокого искусства. Каждый кадр они обдумывали, обсуждали долго. И у всех был вид недоступных творцов — ни слова простого.
Особенно этим отличался Леонид Васильевич — он всегда говорил только про искусство. Иногда — про Америку, где он в годы войны был нашим представителем.
Рошаль ходил в генеральской шинели, такая серая шинель у него была, роскошная, он в ней как Врангель был. И все время грыз семечки — весь оплеванный семечками ходил! И — с клюшкой. Палка у него была такая, с набалдашником. Делал вид, что очень страшный. А сам был добрейший, очаровательный человек, обаяния фантастического! Мы у него всегда занимали деньги. Посылали меня, я — самый молоденький был, жалостливый: «Григорий Львович, у нас операторская группа с голоду умирает!» — «Сколько дать?» — «Ну… дайте… рублей пятнадцать!» (Это тогда большие деньги были.) Засовывает руку в карман, вытаскивает свернутую горсть, дает и спрашивает: «А когда отдашь?» А я по-наглому говорю: «Никогда!» И он чуть не заплакал от наглости моей! Никогда этого не забуду — у него такое лицо было растерянное. Ну, это уже потом, позже, когда уже работали месяцев там… полгода — наглели малость… Конечно, отдавали потом, собирали, относили — причем я настаивал, они не хотели отдавать. У Косматова занимали меньше — он знал, на что это, знал, что на пьянство, и не давал.
В общем, была замечательная, веселая краснодарская экспедиция. Там были и трагедии внутри, и влюбленности, драмы: одна женщина, влюбленная в артиста Вадима Медведева, даже пыталась утопиться, но оператор Ниточкин ее спас… Это была целая жизнь особая — сейчас такого не бывает! Сейчас все скучно стало — работа-работа, «снимай-снимай!». А тогда в день нужно было снять девять (!) метров полезных — норма была такая! Но снимали целый день, и только-только укладывались в норму. Фильм снимали полгода. Репетировали долго с артистами. А артисты тогда были какие! Один Гриценко Николай Олимпиевич чего стоил — красавец, гений! Да…
Ну, вот так я с Косматовым отработал «Хмурое утро», и он вдруг решил, что никто лучше меня экспонометрию не знает. Поэтому на следующей картине «Суд сумасшедших» он сунул мне в руки экспонометр, и я самый главный стал. Но я не только мерил, я — заряжал, разряжал, отвозил пленку на базу… Тот же Цергеладзе говорил: «Болванчики! Вы ничего не понимаете: самый главный — Павлик! Он за пленку отвечает. Это — помимо того, что он целый день за вас работает». Но я не уставал, мне нравилось, это был кайф полный — работать! И очень скоро я сделался ассистентом Косматова, то есть начал ставить свет, еще плохо в этом соображая.
А вторым оператором на этой картине числился один неудачливый оператор N, такой педант в желтых ботиночках. Он уже тогда преподавал во ВГИКе, защищал диссертации. По «Суду сумасшедших» он защитил докторскую. А негативы для своей диссертации он с меня требовал — его-то на съемках не было.
И вот на одной из съемок случилась такая история. Я поставил свет и ушел курить. Прихожу — Косматое ко мне: «Ты где ходишь? Что ты со светом сделал?» Смотрю — все не так, как я поставил! Все наоборот! И мне бригадир осветителей, пожилой человек, говорит тихо: «Пашуля, это N… пришел и все переставил». Огромная декорация, ДИГов миллиард! Косматов продолжает меня распекать, а N… стоит рядом и молчит — профессор, доктор наук! Я не выдержал и при Косматове послал его! А Косматов: «Какое ты имеешь право так со старшими разговаривать!» И — пошло… Ну, я и написал заявление, что ухожу с картины.
И на другой же день уехал в Крым — в экспедицию с Гогой Егиазаровым на съемки «Ловцов губок». Косматов думал, что я пошутил, звонит к нам домой, а мой отец ему говорит: «Лень, он уехал вчера…» Вот так закончилась моя эпопея с Косматовым».
ГОДЫ УЧЕБЫ
Ян Потоцкий: «…В 1957 году мы оба провалились в институты: я не поступил в медицинский, он — во ВГИК. И оба пришли на «Мосфильм». В то время Паша выглядел как настоящий романтический герой: мощный, яркий, экстравагантный — одноклассники звали его Павлином. Помню, однажды мы встречали Новый год в компании у одной нашей общей знакомой. И вдруг появляется Паша… в дубленке! Это была первая дубленка, которую я видел в своей жизни. Посидели за столом, и вдруг Паша куда-то исчез. Стали его искать и обнаружили… в ванной, спящим в этой самой дубленке».
Вадим Алисов: «К моменту своего появления на студии выглядел он очень колоритно: темные кучерявые волосы, мощная спина, широкие плечи, большие руки — крепкий, здоровый, сильный. Он работал у отца, Тимофея Павловича, на картинах Владимира Басова, который Пашу очень любил. Впрочем, его все любили — и женщины, и мужчины, он моментально становился душой любой компании».
Никита Михалков: «…Паша всегда был то, что называется сейчас «тусовщик»: во всех компаниях веселый, выпивающий, шумный, очень яркий, со всякими сопутствующими яркой личности «прибамбасами».
Алина Будникова: «…Такие люди притягивают к себе окружающих — вокруг них существует мощнейшее поле. Мимо Лебешева невозможно было пройти, не заметив, — энергия из него била ключом! Люди вокруг него крутились как спутники вокруг планеты, и любому человеку рядом с ним было комфортно, и каждому он непременно находил какое-нибудь «применение».
Эдуард Гимпель: «Я часто встречал Пашу в коридорах «Мосфильма» — все время бегущего, куда-то опаздывающего, шумного, громкого, не стеснявшего себя в выражениях. Он производил впечатление человека, все сразу понимающего и знающего, — уже тогда Паша обладал каким-то удивительным свойством все проблемы решать мгновенно. И эти Пашины свойства не исчезали с годами. Он оставался таким же громким, шумным, бегущим — по-моему, он провел в таком состоянии всю жизнь, и только снятые им картины отсчитывали время».
Александр Адабашьян: «У Паши вся жизнь прошла на студии и вокруг студии. Для многих людей его поколения «Мосфильм» становился продолжением их собственного жилища, и ежедневное появление на студии для них (даже если нет картины в работе) — это словно выход из спальни в
