Рихтхофен, начальник штаба легиона «Кондор». Рихтхофен изложил перед своими испанскими партнерами новую стратегию «плотной поддержки с воздуха», предусматривавшую непрерывные налеты авиации с целью подавления морального духа обороняющихся войск[972]. Тогда же был урегулирован вопрос о постоянной и надежной связи между испанскими сухопутными силами и легионом «Кондор». За два часа до каждой воздушной атаки командование авиации будет связываться со штабами наземных сил для необходимой координации действий. Кроме того, с поразительным цинизмом было решено, что атаки будут развиваться «без учета последствий для гражданского населения»[973].
Мола сформировал крупное соединение из частей африканской армии, из «рекетес», которые теперь входили в вооруженные силы под знаменами «Наваррских бригад», и из смешанных испано-итальянских бригад. Их поддерживали с воздуха немногочисленный, но хорошо вооруженный воздушный отряд легиона «Кондор» и самолеты итальянской «Легионерной авиации» (Aviazione Legionaria) под общим командованием Рихтхофена[974]. Процесс полной интеграции итальянских частей был облегчен после отзыва Роатты и Фалделлы, на место которых прибыли генерал Бастико и полковник Гастоне Гамбара. Однако Бастико тут же принялся за серьезную реорганизацию Корпуса добровольческих войск, так что до конца апреля итальянцы не смогли участвовать в какой-либо крупномасштабной операции[975]. После Гвадалахары немцы были не прочь продемонстрировать свое превосходство над итальянцами и попрактиковаться в нанесении воздушных ударов по наземным позициям. Естественно, между Молой и Шперле и между их начальниками штабов сложились тесные, если не сказать сердечные, отношения. Формально легион «Кондор» подчинялся непосредственно Франко[976], и у Шперле, который всегда отличался большей пунктуальностью, чем Роатта, в соблюдении субординации, не было конфликтов с Франко[977].
На практике, однако, необходимость координации действий авиации и сухопутных сил вынуждала генералов принимать решения в течение часа-двух. В этих условиях дожидаться утверждения их приказов из Саламанки было нереально. Франко, удовлетворенный уважительным отношением к себе со стороны Шперле, предоставил ему свободу рук и позволил держать связь непосредственно с Молой и Вигоном, если речь не шла о делах особой важности. Франко было приятно думать, что ударный легион «Кондор» является частью его войск и что успехи легиона пойдут в зачет ему, Франко, а он будет сидеть и стричь купоны. Мола и Вигон тоже были довольны помощью со стороны Шперле и Рихтхофена. Таким образом, устранившись от решения массы вопросов, Франко передал ведение кампании на усмотрение немцев[978]. Шперле писал в 1939 году: «Все предложения со стороны командующего легионом «Кондор» в отношении ведения войны с благодарностью принимались и исполнялись». Двадцать четвертого марта, во время работы над планом наступления фон Рихтхофен записал в своем дневнике: «На нас практически возложено руководство этой штукой, и – никакой ответственности». Двадцать восьмого марта он сделал такую запись: «Я всесильный и полный командир (Feldherr)… и я осуществляю эффективное командование наземными и воздушными силами»[979].
Чувствуя за спиной германскую поддержку, Мола начал кампанию на севере 31 марта, развернув жесточайший массовый террор, который доказал свою действенность во время быстрого продвижения к Мадриду. В обращении к населению, которое транслировали по радио и разбрасывали в виде листовок на главные города, он угрожал: «Если капитуляция не последует немедленно, я сровняю Бискайю с землей, и в первую очередь военные заводы. У меня есть средства для этого»[980]. За этим следовали артиллерийский обстрел и бомбардировка с воздуха: так был разрушен живописный городок Дуранго. Сто двадцать семь мирных жителей погибло под бомбами и снарядами, а 131 человек вскоре скончался в результате полученных ранений. Как и после печально знаменитой бомбардировки Герники, Франко отрицал, что налет на Дуранго вообще имел место, а разрушения и гибель людей свалил на самих басков[981].
Тем не менее в течение первых трех дней результаты наступления были столь невелики, что Шперле направил Кинделану документ, в котором с озабоченностью писал: «Если войска не будут наступать быстрее, мы можем не войти в Бильбао». Шперле считал, что Франко оставил слишком много артиллерии и живой силы на Мадридском фронте[982]. Второго апреля Шперле и Рихтхофен выразили свое недовольство и Моле. Не менее их озабоченный ситуацией, Мола предложил разрушить с воздуха промышленные объекты Бильбао. Когда Молу спросили, какой смысл разрушать промышленные предприятия, которые предполагается захватить и позже использовать в своих целях, Мола ответил: «В Испании всецело доминируют индустриальные центры – Бильбао и Барселона. При таких доминантах в области промышленности на выздоровление Испании надеяться не приходится. В Испании слишком много промышленных предприятий, от которых одни беспорядки». И потом добавил: «Если бы германские бомбардировщики разрушили половину заводов и фабрик, это значительно облегчило бы последующее восстановление Испании»[983]. В ответ Шперле сообщил, что германские ВВС совершат налеты на заводы и фабрики в том случае, если только Франко подпишет специальный приказ. Согласно Рихтхофену, Мола велел Вигону издать такой приказ, но Рихтхофен заметил, что это относится к компетенции более высоких инстанций. Тогда Мола сам подписал приказы на бомбардировку баскских промышленных объектов. Рихтхофен согласился нанести удары по заводу взрывчатых материалов в Гальдакано «в следующий выходной день». И все-таки Шперле и Рихтхофен сообщили обо всем Франко и решили дождаться его решения[984]. Шперле даже предложил выделить Франко самолет, чтобы он прибыл на нем в Виторию для обсуждения ситуации[985].
Франко и Мола недооценили решимости басков, рассчитывая, что весь север Испании падет через три недели. Обоих огорчал медленный темп первой стадии наступления и продвижения к незавершенному «железному кольцу» укреплений вокруг Бильбао[986]. К 8 апреля армия националистов завершила только первую часть запланированной наступательной операции. После интенсивной бомбардировки 4 апреля она заняла населенный пункт Очандиано, где баски временно расположили свой полевой штаб, и высоты к северу от Очандиано. А это планировалось сделать еще в первый день наступления. Густо поросшие лесом холмы, скверные дороги, дожди и туман мешали продвижению войск генерала Солчаги. Франко выезжал на фронт, якобы чтобы лично засвидетельствовать триумфальное продвижение войск, а на самом деле – чтобы уладить разногласия между Молой и Шперле[987]. В присутствии генералиссимуса Мола объявил, что необходимо «систематически разрушать военные предприятия провинции Бискайя. С этой целью, – продолжал он, – начиная с 9 апреля следует приступить к полному разрушению электростанции в Бурсенье, сталелитейного завода в Эускалдуне и фабрики по производству взрывчатки в Гальдакано». Похоже, Франко дал согласие на частичное исполнение приказа Молы от 2 апреля[988]. Баски отходили с боями, нанося тяжелые потери наступающим, но деморализованные артобстрелами и бомбардировками, а также политическими раздорами в лагере республиканцев в конце концов прекратили
