Гришин недоуменно посмотрел на него. Дедушка положил ему руку на плечо.
— Пойдешь, Сережа, самостоятельно. Рейд в глубокий тыл. Обрастешь там новыми людьми, и воюй, вырабатывай свою тактику.
Вырабатывай! А как? Гришин курил цигарку за цигаркой. А ведь, собственно, главное он уже знал. Разведка… Скрытность похода. Внезапность удара… Так, Василий Александрович? Гришин посмотрел по сторонам.
Ребят на нарах совсем разморило. Вокруг посапывали и похрапывали.
И вдруг приехали артисты. Их фронтовую бригаду занесло к партизанам. В комнату вошла певица. Гришин спрыгнул было ей навстречу. Но его опередил Колька Кутузов. Он галантно помог гостье снять запорошенную шубку, отряхнул, поискал спросонья вешалку и швырнул в угол на горку самодельных лыж.
Гришин снова полез на нары, огляделся и грустно усмехнулся.
Певица в голубом крепдешиновом платье и серьгах казалась ему каким‑то призрачным и трогательно неуместным облачком, впорхнувшим в эту казарму из прошлого, из довоенной жизни. А может, она из будущего, из послевоенной?..
Вскоре он уйдет и уведет отряд туда, где не только людям, но и всему живому нечем дышать. Со свойственной ему остротой восприятия он запомнил показанные Дедушкой приказы смоленских оккупационных властей. Приказы тупых и наглых рабовладельцев. Его даже не так поразили повторявшиеся через строчку слова «будет расстрелян» или «казнь через повешение» —чего уж ожидать от фашистов? — как педантичные повеления, вроде: «Коровы с теперешнего дня должны пастись все вместе под наблюдением пастуха с удостоверением от военной комендатуры», «собаки должны быть на цепях. Бродячие будут убиваться!!» В приказе № 1 значилось: пункт двенадцатый: «Все эмблемы Советской власти и знаки Коммунистической партии должны быть устранены». «Все голуби на территории… должны быть собраны, сданы и подвергнуты уничтожению».
Как он презирал эту тупую, ползущую по земле коричневую смерть, как ненавидел ее и как готов был с ней сразиться за все — за людей и голубей, за солнце и свободу.
А тут, как бы на прощание, в казарму впорхнуло это облачко из того прекрасного живого голубиного мира, которому еще год назад открывалось его молодое сердце.
— Тише, ребята! — сказал он совсем как в школе, хотя было и без того тихо.
А певица поправила серьги, посмотрела вверх на свешивавшиеся с нар лохматые головы, заметно оробела, но привычно прижала к груди пальцы в кольцах и запела старинный романс:
Отвори потихоньку калитку,
И войди в темный сад ты, как тень…
Высокий дискант не помещался в казарме. Голос срывался, гармошка не попадала в такт. Слова романса были до смешного нездешние.
— Потихоньку, это чтобы фрицы не услышали, — шепотом прокомментировал Дулькин.
Гришин сердито покосился на него. А певица закашлялась. Кутузов ткнул кулаком Диму Архипова.
— Васька, сделай потихоньку дамочке гоголь–моголь!
Кто‑то хихикнул. Другие насупились. И вдруг в неловкой тишине Гришин с грохотом спрыгнул с нар.
— Ничего, ничего! — сказал он каким‑то новым для всех, «гражданским» голосом. — Накурено здесь… А раз так, — он подмигнул гармонисту, — давай пока русскую! Эх!
Гришин лихо хлопнул по подошве, оттопырив локти, прошел круг, остановился возле певицы и, вертя плечами, согнулся в церемонном поклоне. Певица смущенно улыбалась, но Гришин не отставал. Чуть не наступая ей на носки, он выбивал чечетку.
— Давайте! Давай, давай! — загремело с нар.
И певица вдруг выхватила из рукава платочек.
— Ну ладно, по–смоленски! Эх ма! — и неожиданно легко пошла с места в присядку, а потом выпрямилась как струна и — на каблучках, с припевкой:
Распроклятая Германия
Затеяла войну.
Взяли милого в солдаты,
Меня оставили одну.
— Смотри, свой баба! — крикнул Кутузов, расплываясь до ушей и кубарем скатился с нар…
Уже со всех сторон вокруг певицы приседают, крутят винты, точат чечетку парни. А она совсем освоилась:
Ой, пойду я в партизаны,
Чтоб ребятам помогать,
Перевязывать им раны
И винтовки заряжать!
Надрывается гармошка. Скрипят половицы и нары. Грохочут на полу лыжи, звенят стекла. Гришин искоса поглядывает из угла. И вдруг, как выстрел, раздается его голос:
— Сми–рр–но!
Входит Дедушка.
…Пляшет и воет поземка. Отряд с лыжами на плечах выстроился на улице. Ноги уже ушли по щиколотку в снег. Соседнего забора не видно. И столба не видно. Подвешенный прямо к небу, раскачивается тусклый фонарь.
Под ним, опираясь на палочку, стоит Дедушка. Пожилой москвич, инженер одной из проектных организаций, Василий Исаевич Воронченко — сердцем поэт. Гришин помнит, как на первом тайном совете в его доме Дедушка сходу «крестил» партизанские отряды романтическими названиями. Теперь Дедушка только что закончил напутственную речь.
— Вот так‑то, ребятки, действовать будете на северо–западе Смоленщины. — Он постучал палкой по невидимому столбу. — А как же вас назвать?
Дедушка вспоминает, что из «старых» партизан, начинавших с Гришиным в Фомино, в этой группе 13 человек.
Вокруг метет колючим снегом, словно песком в Кара-Кумах.
— Вот что, — говорит Дедушка. — Было такое кино. Тринадцать героев борются со смертью в пустыне. Будете — отряд имени Тринадцати. Согласны? — он подходит к Гришину, обнимает его. — Чертова дюжина, Сережа, хорошее число. Ну, счастливо! Веди!
Отряд в белых маскхалатах погружается в белое море и тонет как призрак. Дедушка смотрит ему вслед и слушает вьюгу.
Дойдя до переметов, отряд стал на лыжи. Лыжный шаг широк. Он гонит холод. Рубашки липнут к телу. Переднему идти труднее всех. Передний грудью принимает ветер и прокладывает лыжню. Впереди — Гришин, на то он и командир.
А почему, собственно, он? Есть в отряде старшие и по званию и по возрасту.
Может быть, у других меньше военных знаний, опыта? Нет. Тогда, может, эти люди уступают ему в храбрости? А какая ей мера? Вон перекинул автомат на другое плечо Гусаров. Конник из корпуса Белова, он с саблей наголо и связкой гранат скакал галопом на фашистские танки. Подбивал и «выковыривал» из башен экипажи. А певун Николай Шерстнев, а тихий Семен Иванов и красавец Петр Звездаев, а совсем юные горячие Самсонов и Курносов и собранные, спокойные Узлов и Кустов, а не угомонный, скорый на выдумки Кутузов! Все они научились, не отворачиваясь, смотреть в глаза смерти. Таким храбрости не занимать.
