Павел Нахимов - Адмирал Ее Величества России

Тогда же последовало приказание главнокомандующего – перевести больных и раненых из помещений, подверженных неприятельским выстрелам, в более безопасные места; впоследствии же больных стали перевозить на Северную сторону. Весьма большую пользу в гигиеническом отношении принесло распоряжение князя Меншикова – выдавать войскам Севастопольского гарнизона ежедневно по фунту мяса и по две чарки водки.

Эта мера имела большое влияние на поддержание бодрости и здоровья наших солдат при тех чрезвычайных трудах, которые они должны были переносить, работая денно и нощно на оборонительной линии.

Император Николай, по получении первого донесения о бомбардировании Севастополя, писал князю Меншикову:

«Сейчас получил твои два донесения, любезный Меншиков, от 5-го и 6-го чисел. Слава Богу, слава героям, защитникам Севастополя! Первое покушение отбито со славой; будем надеяться на милость Божию и впредь. Благодарю всех и каждого за то, что мое доверие оправдывают. Мне ли не знать, что́ могут наши молодцы?

Сухопутные и морские соперники в верности долгу, в христианской храбрости и в геройстве! Так искони было, так искони будет! Передай мои слова с моей благодарностью, могу сказать, отцовскою, потому что их всех люблю как дорогих родных детей. Славная смерть нашего любезного, почтенного Корнилова меня глубоко огорчила; мир праху его! Вели положить рядом с незабвенным Лазаревым. Когда доживем до спокойных времен, поставим памятник на месте, где убит, и бастион называть по нем…

Чисто непонятно мне, как батарея № 10 могла уцелеть. Думаю, что командир ее заслужил Георгия 4-го. Вели собрать при досуге думу и определи, кому справедливо дать; прислуге этой батареи дай по 3 рубля на человека, а прочим всем в деле бывшим по 2 р. Да сверх тобой данных крестов нижним чинам, дай еще от меня по пяти на батарею.

Бог с вами, да хранит вас Господь и да даст православным победу над врагами. Навеки твой искренно доброжелательный».

Несколько дней спустя, государь писал князю Меншикову:

«Донесение твое от 11-го числа, любезный Меншиков, получил сегодня вечером. Геройская оборона, столь успешно продолжающаяся, и частные случаи молодечества изумительного меня восхищают; тем было бы мне горестнее, ежели б все эти примерные усилия несравненных наших войск должны были кончиться тем, чтоб мы бросили Севастополь, перейдя на Северную сторону.

Когда дойдут 10-я и 11-я дивизии, надеюсь, что ты во всяком случае найдешь возможность нанести удар неприятелю, чтобы поддержать честь оружия нашего… Благодарю всех и каждого за их богатырский дух, за их верную службу, и скажи всем, что одного жалею, что я не с вами; зато дети мои[125] среди вас будут. Обнимаю от души».

На следующий день государь писал князю М. Д. Горчакову:

«Вчера вечером получил донесение Меншикова, от 11-го числа. Бомбардировка продолжалась и усиливалась, но мужественная богатырская защита не слабела, кроме неизбежной ежедневной убыли храбрых защитников. Меншиков не ручался, но и не отчаивался продлить оборону до прибытия 10-й и 11-й дивизий. Дай Бог! Грустно несказанно будет мне, ежели столько подвигов геройского мужества, безусловной преданности и верности долгу пропало бы даром! Страшно подумать, но ко всему надо быть готову и покориться воле Божией».

Государь, желая почтить память генерал-адъютанта Корнилова, повелел воздвигнуть памятник ему на том месте, где он погиб славною смертью, назвать бастион, где он убит, по его имени, вдове его производить пенсию по пяти тысяч руб-лей, независимо от следующей из Инвалидного комитета, и уплатить оставшиеся по нем долги на сумму до 27 000 рублей.

Тогда же последовал на имя вдовы вице-адмирала Корнилова следующий высочайший рескрипт: «Елисавета Васильевна! Славная смерть вашего мужа лишила наш флот одного из отличнейших адмиралов, а меня одного из моих любимейших сотрудников, которому я предназначал продолжать полезные труды Михаила Петровича Лазарева.

Глубоко сочувствуя скорби всего флота и вашей горести, я не могу более почтить память покойного, как повторив с уважением последние слова его. Он говорил: “Я счастлив, что умираю за Отечество”. Россия не забудет этих слов, и детям вашим переходит имя, почтенное в истории русского флота. Пребываю к вам навсегда благосклонным».

Вслед затем последовал другой высочайший рескрипт – о принятии вдовы Корнилова в число кавалерственных дам ордена Св. Великомученицы Екатерины второй степени.

В высочайшем приказе 12 октября было сказано: «Государь император, получив от генерал-адъютанта князя Меншикова донесение о непоколебимом мужестве, примерной стойкости и достохвальном самоотвержении, оказанных всеми морскими и сухопутными войсками, составлявшими гарнизон Севастополя во время бомбардирования этого города англо-французами 5-го и 6-го числа сего октября, объявляет искреннюю душевную признательность всем чинам означенных войск, от генерала до рядового, за блистательный их подвиг, коим они вполне оправдали высочайшее доверие к ним его величества.

Государь император изволит оставаться в убеждении, что они и впредь не перестанут отличать себя доблестною храбростью и всеми достоинствами, одушевляющими истинных сынов России».

…Вести из Севастополя сильно беспокоят меня – не столько опасным положением города, которое при помощи Божьей может поправиться, сколько твоя отчаянная отвага. Слышу, что ты разъезжаешь на коне по всей оборонительной линии, и единственно тобою поддерживается порядок и дух войск, не только матросов, но и солдат. С твоим именем и при твоих понятиях об обязанностях начальника иначе и быть не может.

Но для чего без нужды пускаться в самые опасные места и подвергать себя убийственному огню? К чему искать смерти? Рассуди хладнокровно и увидишь, что эта отвага для главного действующего лица не только бесполезна, но даже вредна и опасна общему делу: тебя убьют, и дух чинов, имеющих доверие и надежду единственно к тебе, упадет. Хорошо еще, если найдется человек, который не допустит пасть духу войска до отчаяния и сумеет возбудить в них за потерю любимого начальника месть к врагам. Но есть ли такой человек при тебе?

Для этого нужно и личное его уважение, и любовь к тебе, и бескорыстное сознание перед войском, что потеря невознаградима. Но такого бескорыстия я не полагаю в старших сподвижниках твоих[127]. Думаю даже, что в случае смерти, которую ты так ищешь, самый поступок этот перетолкуют иначе: что ты, впадши в отчаяние, не смог перенести угрожающего несчастья, и, пожалуй, еще хуже, – что ты из тщеславия только искал этой смерти, чтобы быть погребенным с М[ихаилом] П[етровичем] и В[ладимиром] А[лексеевичем]?