Генри Мортон Стенли - В дебрях Африки

Гуссейн-бен-Джума, молодой человек, сын почтенных родителей в Занзибаре, также принесен в лагерь, и хотя еще жив, но, как мне сказали носильщики, уж очень плох. Осмотрев его, я нашел, что стрела пронзила наружный мускул правой руки и засела на 3 см выше третьего ребра. Стрелу поспешно вытащили и показали мне. Она была смазана каким-то темным веществом вроде густого дегтя, издававшим своеобразный запах. Рука не распухла, но вокруг ранки на боку была порядочная, на ощупь мягкая опухоль. Он сказал мне, что вначале вдруг почувствовал необыкновенную слабость и начал сильно потеть, потом у него сделалась рвота, и ему стало гораздо легче. В настоящую минуту он ощущал только большую вялость и жажду. Промыв раны как можно лучше, мы вспрыснули в каждую из них по пяти гран углекислого аммония, а внутрь дали ему порядочный прием крепкой лекарственной водки.

Через десять дней наш юный Гуссейн совершенно поправился и приступил к исполнению своих обычных обязанностей.

После полуночи вернулась часть отряда, нагруженная курами и бананами, – к счастью, обошедшаяся без всяких неприятностей. Но утром на заре некто Там, уроженец Джоанны, в бреду от оспы бросился в самую быстрину реки и утонул. Он ни за что не соглашался сделать себе прививку.

Перевалив челноки на километр выше порогов, мы остановились на сутки, чтобы заготовить на пять дней муки. Беспрестанное перетаскивание через камни полусгнивших челноков так их истрепало, что у нас осталось их всего двадцать два.

Мы прошли длинный ряд порогов Энгуэддэ без приключений, а оттуда двинулись на Ависиббу и к старому лагерю ниже порогов Мабенгу, где так долго в августе 1887 г. ждали пропавшую колонну Джефсона.

На другой день дневали и выслали сильный отряд фуражиров за реку Итури для сбора провизии. К вечеру они вернулись и принесли многодневный запас бананов, несколько коз и кур. Наконец-то можно было сварить бульон и дать мясные порции слабосильным из Баналии. Мне донесли, что маньемы до того отощали без говядины, что зверски убили и искрошили в куски женщину; однако старшина уверял, что это клевета, и я склонен ему верить. Если бы занзибарцы действительно подметили такой обычай у своих спутников, с которыми часто им приходилось обмениваться посудой, они сочли бы свои котлы оскверненными и, без сомнения, с большею настойчивостью потребовали бы наказания виновных.

30 сентября мы подвинулись настолько, что заночевали по ту сторону верхних порогов Авугаду; на этой стоянке мы встретили дикорастущие апельсины и, если не ошибаюсь, судя по листве и цветам, манговые деревья. Попадались также красные фиги, но так как их морщинистые плоды были вовсе не сладки, мы сочли их несъедобными.

По дороге увидели одну туземную женщину, только что разрешившуюся от бремени; она стояла над своим младенцем. Занзибарцы, привлеченные необычным зрелищем, постепенно обступили ее, и один из них сказал:

– Брось его скорее в реку с глаз долой.

– Зачем же, когда он живой? – возразил другой.

– Разве не видишь, какой он белый! Это, должно быть, какая-нибудь ужасная болезнь.

«О невежество, сколько зол ютится под твоею мрачной тенью!» – подумал я. «Прости им, Боже, вот уж не ведают, что творят», – мелькнуло у меня в уме, глядя на эту кучку людей, не подозревавших, что они замышляют страшное преступление, и в самом деле едва не угасивших эту только что зажженную искорку жизни.

В это время всего больше тревоги и хлопот доставляли нам страдавшие нарывами. У нас в отряде был умный мальчик лет тринадцати, Сауди, бывший слугою покойного майора. Вследствие ушиба у него разболелась нога и сделалась такая язва, что кость обнажилась на 10 см. Кроме того, было пятнадцать случаев натуральной оспы; но хотя занзибарцы находились в постоянных сношениях с оспенными больными, из них только один заразился – тот самый Там, который кончил самоубийством.

Придя в Аведжили, при впадении реки Непоко, жена барабанщика-маньема, очень красивая женщина, пошла в огороды нарвать зелени. Туземцы сидели в засаде и пустили в нее семь стрел. На крик прибежали люди и принесли ее в лагерь; но только что мы собрались спринцевать ее раны аммонием, как она упала, подняла руки, обвила ими шею своего молодого мужа, глубоко вздохнула и умерла. Все это было очень трогательно. Желал бы я знать, что бы на это сказали те путешественники, которые утверждают, что африканцы не ведают ни привязанности, ни любви, ни ревности.

В отряде была другая женщина-маньемка, на которую нельзя было смотреть без отвращения: вся она была изуродована и покрыта оспенными язвами, издававшими невыносимое зловоние, однако ее муж все время ухаживал за ней и служил ей с безграничной преданностью и нежностью. Каждый день мы видели смерть во всех видах, но любовь – и любовь самая возвышенная – всякий раз сопутствовала ей, как настоящий ангел-хранитель, и украшала самую смерть. Бедные, невежественные, но кроткие создания, смирнейшие представители человечества, никто вас здесь не видит и не знает, никто не воспевает ваших благородных самопожертвований, вашей верности до гроба и нежнейших чувств. Но вы все-таки братья наши, потому что так же, как мы, умеете приголубить и успокоить в самые тяжкие минуты и при самых суровых условиях, умеете расточать перлы состраданий тем, кого вы любите.

2 октября мы поднялись до Малых порогов, ниже слияния реки Нгайю с рекой Итури. Тут налетела на нас буря, превратившая тихую реку в настоящий водоворот; волны бились в оба берега, вставая и падая с грохотом, отчего со дна поднялся ил, замутивший воду до такой степени, что река стала похожа на мелководное морское прибрежье во время прилива. Челноки наши кидало из стороны в сторону, и они так сталкивались между собою, что угрожали разбиться в щепки, а лес между тем гнулся и стонал под напором ветра. Но через полчаса река стихла, приняла свой обычный благодушный вид, а лес опять стоял, как окаменелый.

Двадцать восемь человек под начальством мистера Бонни посланы за приток Нгайю с целью проверить мое предположение, что от пристани на Итури, замеченной мною в этих местах во время неоднократного там прохождения, должна быть тропинка, идя по которой, мы могли бы избежать тех трехсот километров опустошенной лесной глуши, что простираются вдоль южного берега реки от порогов Басопо до впадения реки Ибуири.

По возвращении с этой экскурсии мистер Бонни с восхищенным изумлением отзывался о необычайной ловкости и подвижности моих разведчиков, которые с легкостью лесной антилопы перепрыгивают через всевозможные преграды и на каждую тысячу шагов постоянно уходили от него на пятьсот шагов вперед. На расстоянии 2 км от упомянутой пристани на северном берегу Бонни нашел зажиточное селение, окруженное роскошными плантациями бананов. К этому-то селению, по названию Бавикаи, мы и направились, больше, впрочем, в надежде отыскать дорогу на северо-восток, по которой километров сто было бы возможно прямиком идти на озеро Альберта.