class="p">Мы быстро поняли,
Что единственная земля, которую мы контролировали,
Была утоптана подошвами наших ботинок.
Когда репортёры сообщили, что корабли ВМС
Обстреляли плацдарм ВК,
Мы увидели безгрудую женщину
И её новорожденного ребёнка.
Мы смеялись над стариками, спотыкающимися
В пыли в безумном ужасе,
Пытаясь увернуться от наших трёхтонных грузовиков.
Мы сражались в меньшинстве в Хюэ-Сити,
Пока солдаты ВСРВ грабили трупы
В безопасном тылу;
Печенье от жён местных 104-х
Не смягчало нашего осознания происходящего.
Мы видели мирных сторонников
Правительства Сайгона,
Сидящих в своих набитых битком картонных городках,
С исхудалыми руками, безвольно лежащими на коленях,
С пустыми желудками, ожидающими риса,
Который какой-нибудь местный начальник
С выгодой продал Вьетконгу.
Мы были демократами во время рейдов «Зиппо»,
Сжигая дома дотла,
Гоняя плавтраки по свежезасеянным полям.
Мы – те, кому приходится жить
С памятью о том, что мы были инструментом
Ваших нелепых фантазий.
Мы неразрывные соучастники
В этой пародии на мечту.
Но мы не одиноки.
Мы – те, кого вы отправили сражаться на войну,
О которой вы ничего не знали.
Те из нас, кто выжил,
Пытались сказать вам, что пошло не так.
Теперь вы думаете, что вам не обязательно слушать.
Просто потому, что мы не подходим под
Униформу на фотографиях
Где вам двадцать один год,
Это не значит, что вы можете отречься от нас.
Мы – ваши сыны, сыны Америки,
И вы не можете этого изменить.
Когда вы очнётесь,
Мы по-прежнему будем здесь.
Я прочитал всю поэму целиком, хотя несколько раз мой голос чуть не сорвался от волнения. Я не думал, что так может произойти, и это удивило меня и смутило. Воцарилась недолгая тишина, пока я собирал листки с поэмами. Меня трясло, и это было не от волнения. Я хотел сойти со сцены как можно быстрее. Внезапно из зала донёсся дикий взрыв аплодисментов и громких одобрительных криков.
– Не аплодируйте, чёрт бы вас побрал! – Я не задумываясь накинулся на них. Шум стих так же внезапно, как начался. – Чему вы радуетесь? – крикнул я. – Это не какая-то сраная вечеринка! Это 1972 год и люди до сих пор погибают; вы должны рыдать, а не ликовать. Что на хрен с вами не так? Вы думаете, что это какой-то футбольный матч? Мы здесь говорим о человеческих жизнях – миллионах жизней – и мне всё до смерти надоело, я просто хочу, чтобы это закончилось.
Я спустился с низкой сцены и направился к угловому столику, где сидела Дениз, дожидаясь меня. Подошёл Дэйв Картер, и, по-моему, он говорил что-то о поэмах, которые я читал, но я его не слышал. Я ничего не слышал. Я просто сидел и смотрел в никуда, думая о вещах, бесконечно далёких от Студенческого центра Тарблс. А потом я тихо всхлипнул, и Дэйв ушёл, а Дениз обняла меня и прижала мою голову к своей груди.
Что было не так уж хорошо.
Меньше чем за месяц до этого я начал встречаться с девушкой по имени Карен Долан, которая училась на втором курсе соседнего колледжа. Я познакомился с ней через её сестру Марту, которая, как и я, училась на последнем курсе Свортмора, и которую я знал с первого курса. Я даже пару раз ходил с Мартой на свидания на втором курсе, и хотя из этого ничего не вышло, мы остались друзьями. На первом курсе, к большому удовольствию и облегчению Марты, я убедил её парня Чака не поступать на программу подготовки офицеров морской пехоты, и после этого они вдвоём иногда приглашали меня провести с ними время. Поэтому в конце сентября, когда Марта предложила провести уикенд в Прайстоне, где Чак учился на последнем курсе, я охотно согласился. Там-то я и познакомился с Карен, которую, как оказалось, Марта тоже пригласила.
Это были очень приятные выходные. Мы все отправились на футбольный матч «Рутгерс» – «Прайстон», а затем на вечеринку в Брунсвик, и в конце уикенда я позвал Карен на свидание в следующие выходные. Я уже давно ничему так не радовался. Я не мог дождаться окончания недели. Я даже уговорил Фреда Чарльза устроить вечеринку. Резвый Фредди был знаменит своими вечеринками, и я хотел, чтобы Карен так повеселилась, что полюбила бы меня до конца жизни.
Я заехал за ней в ту субботу вечером, и какое-то время всё шло хорошо, но чем ближе мы подбирались к Свотрмору, тем тише она становилась. Было очевидно, что что-то не так, но я не мог понять, что. Наконец, я спросил, что её беспокоит.
– Ты можешь отвезти меня обратно в Иммакулата? – спросила она.
– Конечно, я отвезу тебя, – ответил я.
– Я имею в виду, прямо сейчас.
Да что за фигня такая, подумал я.
– Почему? – спросил я. – В чём дело? Я сделал что-то не так?
– Ты не сделал ничего плохого, – ответила она. – Просто… в общем, я там никого не знаю. Не думаю, что хочу пойти на вечеринку.
– Эй, они тебе понравятся, – сказал я. – Они очень хорошие люди. Вот увидишь. – Господи Боже, они ради тебя закатили эту вечеринку, подумал я, но не сказал этого вслух.
– Я уверена, что они хорошие, – ответила Карэн, – но… но, в общем, я чувствую себя неловко, вот и всё.
– Но почему? Я не понимаю.
– Билл, я просто не думаю, что готова для тебя.
– Что это значит? – спросил я.
– Мне всего девятнадцать лет, Билл. А тебе двадцать четыре. Ты был в морской пехоте. Ты… ну, ты – опытный. Не думаю, что мы с тобой в одной лодке.
– Ох, ну хватит, Карен. Только не это. Крутой бывший морпех слишком безумен для гражданской девочки. Попытается изнасиловать и убить на первом свидании.
– Билл, – произнесла она.
– Ну? Как я должен себя чувствовать? Виновен по стереотипу? Ты даже не дала мне шанса.
– Извини. Правда. Я не хочу ехать на вечеринку. Пожалуйста, отвези меня обратно.
– Ага, конечно, как скажешь, – ответил я. Я был разбит. Внезапно меня осенило, что за одну короткую неделю я сочинил целую сказку, в которой мы с этой девушкой, которую я едва знал, влюбились друг в друга и жили долго и счастливо. Мне было неловко осознавать, насколько бурным оказалось моё воображению, и больно видеть, как всё это рушится. Мистер Лошара – опять. Просто ещё
