он попал в незавидное положение военачальника, подчиненные которого творят, что хотят.
Седьмого мая генерал Шперле под псевдонимом Зандер направил Франко телеграмму, в которой спрашивал, как бы отнесся генералиссимус к согласию германского правительства на предложение Великобритании провести международное расследование событий в Гернике. В то время в Гернике уже трудилась специальная команда легиона «Кондор», которая извлекала из руин стабилизаторы, неразорвавшиеся бомбы и прочие материальные улики. Шперле в телеграмме настойчиво просил Франко поддержать его перед лицом растерянного Риббентропа. Генералиссимус немедленно ответил телеграммой, в которой напирал на наличие в Гернике небольшого военного завода и заявлял: «Передовые части обратились непосредственно к авиации с просьбой нанести удар по перекрестку дорог, и эта просьба была выполнена. Но ввиду плохой видимости, вызванной дымом и облаками пыли, некоторые бомбы попали на город. Тем не менее допускать расследование ни в коем случае нельзя: красные использовали факт бомбардировки и подожгли город. Расследование представляет собой пропагандистский прием, имеющий целью дискредитировать Испанию и дружественные ей нации»[1010]. Помимо признания, что налет состоялся по просьбе испанцев, здесь самое примечательное состоит в том, что ни словом не упоминается инициатива германского командования и никак не обсуждаются масштабы бомбардировки.
Если бы Франко был недоволен Шперле, как некоторые предполагали, то странно, почему бы ему было не воспользоваться случаем, чтобы ускорить отзыв Шперле в Германию. В телеграмме же генералиссимуса лейтмотивом звучит желание снять с легиона «Кондор» всякие подозрения в инсубординации и страх перед международными санкциями, которые могли бы вынудить Гитлера вывести войска из Испании. Тот факт, что Франко подбивает Шперле лгать своему руководству о бомбардировке и ее последствиях, свидетельствует, что решение о бомбардировке Герники было одобрено Саламанкой без ведома Берлина. Участие Франко и Шперле в заговоре молчания указывает, как минимум, на высокую степень взаимодействия между ними[1011].
Многие не выдерживающие критики отрывки из текста телеграммы Франко в течение многих лет цитировались и повторялись им самим[1012]. Инициированная Франко пропагандистская кампания лишний раз указывала на лживость генералиссимуса или в лучшем случае на его преступное неведение. Невозможно поверить, что националисты хотели разрушить военный завод в городе, который они вот-вот должны были занять. Утверждения о том, что целью бомбардировки были перекрестки дорог или мост Рентерия через реку Мундаку, опровергаются количеством сброшенных бомб, среди которых изрядную часть составляли зажигательные, – ведь ими не разрушить мощеную дорогу или каменный мост, зато легко уничтожить жилые дома, в большей массе деревянные. Так что к безусловно правдивому следует отнести замечание Франко о густом дыме, мешавшем немецким летчикам[1013]. Армия басков отступала действительно по дороге на Гернику, но к моменту бомбардировки она еще не успела в него вступить. Франко, похоже, даже не задался вопросом, зачем баскским республиканцам взрывать дома и делать то, к чему стремился Рихтхофен, – перерезать себе путь к отступлению[1014]. Если баскские подрывники, о которых говорила франкистская пропаганда, ставили своей целью уничтожить в городе все, что может достаться националистам, то ни тогда, ни позже Франко почему-то не обратил внимания на любопытный факт, что когда части Молы тремя днями позже, 29 апреля, вошли в город, оружейный завод и мост через реку оказались нетронутыми. Это была непростительная «ошибка» минеров, если перед ними стояла цель проводить тактику выжженной земли[1015].
Противоречивые версии разрушения Герники сделали ее символом Гражданской войны. Это событие стало бессмертным также благодаря картине Пабло Пикассо. Сейчас уже бесспорно, что Герника была разрушена фугасными и зажигательными бомбами с самолетов легиона «Кондор», пилотировавшихся немецкими летчиками. Более того, не подлежит сомнению, что подобные зверства были осуществлены по приказу высшего командования националистов, а не по инициативе немцев[1016]. Даже если бы руководство националистов не только не просило о бомбардировке, но даже не препятствовало ей, не снимает с Франко ответственности. Легион «Кондор» прибыл в Испанию по его просьбе, а Шперле подчинялся Франко[1017].
Единственным спорным моментом остается вопрос о взаимоотношениях Франко и Шперле. План бомбардировки существовал не сам по себе, а составлял часть договоренности о поддержке наземных сил с воздуха, достигнутой в марте между Вигоном и Рихтхофеном. В широком смысле целью договоренности, как и при разрушении Герники, было пошатнуть моральный дух басков. Эта цель была подтверждена двумя днями позже, когда Мола во всеуслышание связал судьбу Герники с будущим Бильбао: «Мы сожжем Бильбао дотла, и этот печальный конец отобьет у британцев желание поддерживать против нашей воли баскских большевиков». Бильбао оказался объят страхом[1018].
Глава 10
Становление диктатора
Франко и унификация, апрель 1937 года
В начале весны 1937 года в стане националистов царил политический разброд, вызванный решением создать новую регулярную армию, в основном из воинственных фалангистов и карлистов. Для Франко противоречия среди его союзников не были секретом, и он был весьма этим обеспокоен. Правда, если сравнить их с теми внутренними раздорами, которые существовали в лагере республиканцев, Франко сталкивался с незначительным политическим соперничеством. И Кейпо, и Мола с неприязнью воспринимали усиливающуюся власть Франко, но тот понимал, что чем дольше он находится у власти, тем больше ослабевает их способность бросить ему вызов[1019].
Все же после взятия Малаги и завоевания обширных районов Андалусии Кей-по начал укреплять собственные позиции, готовясь к будущей схватке за власть с Франко. Генералиссимус вынужден был направить в Севилью Николаса Франко, чтобы тот воспрепятствовал укреплению связей Кейпо с местной олигархией. Но безуспешно – Кейпо продолжал оставаться проблемой для Франко. Мола тоже начал проявлять политическую активность. Он выступал с речами, в которых говорил о будущей политической организации Испании, ни словом не заикаясь при этом о руководящей роли Франко[1020]. Кардинал Гома сообщал в Ватикан, что энергия и политическая проницательность обеспечат Моле видное место в будущем политическом раскладе националистской Испании[1021].
В таких обстоятельствах контроль над политическими группировками, представлявшими костяк националистской милиции, был немаловажным фактором в глазах Франко. Тем не менее внешне казалось, что все вопросы, кроме победы в войне, пока отошли на второй план. Но по мере того, как позиции националистов стали укрепляться, несмотря на неудачи под Мадридом, все более заметной становилась проблема послевоенного распределения власти. Франко твердо верил в необходимость единого военного и политического руководства, особенно во время войны. Более того, в силу особенностей своего характера он был убежден, что такое командование должно быть сосредоточено именно в его руках. В любом случае, относясь к политическому соперничеству как к некоему подобию мятежа, генералиссимус намеревался держать
