До сумерек плыли мы вдоль берега острова Колгуев, описывая его, а тогда взяли курс к Канину Носу, который мне, в довершение возложенного на меня дела, также хотелось увидеть.
Осмотренное нами пространство острова составляет почти все протяжение его по параллели. Мы не имели возможности обозреть его южной оконечности, определяющей протяжение его по меридиану; доступ к ней опасен и в добром состоянии находящемуся парусному судну по причине окружающих ее мелей. Песчаные надводные мели эти, известные под названием Плоских, или Восточных Кошек, окружив южную оконечность острова, простираются узкой полосой к SO на расстояние около 20 верст; в некоторых местах имеют они прорывы, сквозь которые карбасами можно проезжать; но для парусных судов, даже и самых малых, проходу нигде нет. По северную сторону этих кошек вдается губа Ременка, в которой находится единственное по всему острову ладейное становище. Плоские Кошки усеяны плавником, которого в некоторых местах нагромоздились превеликие груды.
Для определения всей величины острова не имеем мы до сих пор данных, кроме показаний промышленников, поскольку ни один из известных мореплавателей, как российских, так и иностранных, не обошел его кругом, а все проходили только по южную его сторону. Промышленники полагают, что он имеет в окружности до 300 верст; это, конечно, преувеличено, подобно как и все этого рода показания их, но вид и положение берегов острова на их картах гораздо вернее и удовлетворительнее. Осмотренная нами часть почти совершенно сходна с положением, какое дано ей на тех картах, но только в меньшем размере. Итак, продолжая описи обоих берегов до южной оконечности, определится довольно достоверно широта последней – 68°56', а окружность самого острова – приблизительно 110 миль.
Остров Колгуев (а не Калгуев, как обыкновенно пишется и выговаривается) есть не столь безлюдное место, как многие воображают. Кроме посещающих его из Белого моря и реки Печоры звероловов и птицеловов, имеют на нем постоянное жительство несколько семей самоедов, надзирающих за стадами оленей, принадлежащих некоторым мезенским купцам. Великие стада разных пролетных птиц, между которыми первое место занимают гуси и лебеди, кладущих на этом острове свои яйца, и изобилие рыб в реках и озерах (кумжа, гольцы, омули, сиги) доставляют им достаточную пищу; благодаря множеству же выкидного по берегам леса они не знают недостатка в дровах, невзирая на то, что на всем острове не растет ни одного кустарника.
Уединенный остров Колгуев служил некогда убежищем гонимым за церковные обряды раскольникам. Около 1767 года поселилось их человек до 700 обоего пола в губе Гусиной. Единоверец их, известный в то время архангелогородский купец Бармин, переправлял их туда на своих судах. Невзирая на приволье места, прожили они там не более четырех лет; в это время большая часть умерла, а весьма немногие оставшиеся возвратились в Архангельск. По рассказам Откупщикова, помнящего возвращение этих несчастных людей, не хотели они употреблять в пищу ничего мясного, а питались одной рыбой и яйцами, которых еще не имели средств сохранять впрок. Это воздержание было причиной скорой их гибели. Один из них, Батурин, живет и по сегодняшний день с матерью своей в Коротовской пустыне на реке Лае. Ему теперь около 60 лет.
Пятница 24 августа. Около полудни увидели мы северный берег Канинского полуострова, высокий, но ровный, а в пятом часу и самый Канин Нос, на меридиане которого находились ровно в 7 часов, когда долгота наша по хронометрам была 43°16'40'́. Эта долгота Канина Носа разненствовала только на 1'40'́ от средней долготы по определениям прежних годов.
Мы не могли не радоваться, что после случившегося с нами несчастья у Новой Земли и невзирая на плохое состояние брига, заставлявшее нас спешить в Архангельск, удалось нам еще выполнить два пункта предписаний начальства. Однако же успехи эти, особенно же последний, стоили нам весьма дорого. Большой ход, который нам надлежало иметь, чтобы прийти засветло на меридиан Канина Носа, был весьма тягостен как для брига, так еще более для его руля. Состояние последнего заботило меня гораздо более, чем состояние первого, хотя мы и должны были почти беспрестанно выкачивать из него воду, и я тогда только некоторым образом успокоился, когда мы, обогнув Канин Нос, привели под зарифленными марселями к ветру.
Вечер предвещал беспокойную ночь: все небо покрылось густыми тучами, которым заходящее солнце придало цвет ярко-багровый, барометр упал весьма скорыми степенями до 28,85 дюйма. И действительно, в полночь настала буря от юга с жестоким волнением.
Суббота 25 августа. Бриг наш, по обыкновению, держался очень хорошо; но в половине третьего одна роковая волна ударила в слабо державшийся руль наш, и мы остались игралищем волн в полном смысле этого слова. Невзирая на то, что оставлены были одни только задние паруса, судно беспрестанно падало под ветер, претерпевало сильную неправильную качку и жестокие толчки то в корму, то в борта. Один вал излился совершенно на бриг, едва не унес всего, что находилось на палубе, и сильно ушиб матроса, работавшего на русленях. Не имея средств этому пособить, должны мы были по необходимости оставаться в таком неприятном и опасном положении до тех пор, пока сумеем исправить руль или чем-нибудь его заменить.
Уже и первые шаги к этому важному и необходимому делу были весьма затруднительны. Подъем на судно столь огромной вещи при жестоком волнении сопряжен был с немалой опасностью. Сумев, наконец, положить руль на палубу, не нашли мы при нем ни одного крюка; этого и ожидали, но притом увидели, к крайнему изумлению, что главнейшей причиной потери их был весьма дурной металл, из которого они были сделаны. Изломы покрыты были такими раковинами, что в некоторые мог даже помещаться палец.
Благодаря судьбу за то, что имеем еще руль, хотя и крайне поврежденный, мы немедленно приступили к его исправлению. Из всех способов, которые на этот случай можно было придумать, наилучшим казался мне способ английского капитана Багнольда, объясненный в небольшом, но преполезном и общей мореходов благодарности заслуживающем сочинении о рулях почетного члена Государственного Адмиралтейского департамента Глотова[151]. Наше положение было, однако, затруднительнее положения английского капитана, потому что мы не имели запасного мачтового эзельгофта и что потеряли все крючья, между тем как у его еще руля верхний оставался целым.
Первый скоро придумали мы заменить двумя блоками, на которых стоял катер; их сшили вместе болтами, сковали и прорубили как следовало; для подвески же руля не видел я другого средства, как вбить под нижним крюком обух, который бы накладывался на штир, вставленный в верхнюю петлю, но рулевой матрос Филарет Абросимов попал на более счастливую мысль – сделать настоящие крючья из бутового железа. Кузнец наш объявил это возможным, если будет поставлена кузница. Вмиг все было устроено, как до́лжно, и жилая палуба наша уподобилась мастерской Вулкановой. Мы сковали два верхних крюка из железа в 1⅓ дюйма толщиною; третьего не делали, чтобы не потерять времени, которое нам более всего было дорого. Верхний крюк пропущен был сквозь руль и сзади закреплен; второй только зарублен ершом, потому что болт, внутри руля повстречавшийся, не позволил провертеть дыры насквозь; оба были вбиты под самыми остатками прежних крючьев, отчего руль висел несколько выше прежнего. Впрочем, был он оснащен и повешен совершенно так, как изъяснено в вышеупомянутом сочинении. К шести часам вечера все было готово.
