7 декабря: доктор Кларк уехал к своей тяжелобольной жене. Утром, услышав, как за окном поют птицы, принц решил, что проснулся в своем дорогом Розенау, замке своего детства. Дженнер, подозревавший, что за болезнь у его пациента, обнаружил у него сыпь внизу живота, и это стало лишним подтверждением того, что он поставил правильный диагноз. Воспользовавшись отсутствием Кларка, он постарался по возможности аккуратно сообщить королеве, что принц страдает от «желудочной лихорадки», это выражение употреблялось для обозначения тифа. Причина недуга крылась в тех чрезмерных перегрузках, которым регулярно подвергал себя принц. Учитывая состояние крайнего переутомления больного, его выздоровление грозило затянуться на долгие недели, но особо беспокоиться не следовало, поскольку это было обычным явлением в подобных случаях.
Впервые во дворце отказались от приема гостей.
8 декабря: Альберт не присутствовал на службе в дворцовой церкви. Но изъявил желание послушать церковную музыку у себя в спальне. В соседней комнате установили фортепьяно, и Алиса сыграла ему лютеранский гимн «Мой бог — моя крепость», а также его любимые немецкие мелодии. Он попросил, чтобы его кушетку придвинули к окну. Розовый солнечный свет этого зимнего утра подействовал на него умиротворяюще. Алиса укрыла его одеялом. Он открыл глаза, на губах его появилась улыбка. «Вы спали?» — спросила она. «Нет, но моя душа парила, счастливая, и я не хотел шевелиться, чтобы не мешать ей».
Вечером принц вновь поменял постель и перебрался в Голубую комнату, где в свое время умерли Георг IV и Вильгельм IV. Медики, наблюдая такую активность принца в этот день, сочли, что в течении болезни наступили «позитивные и долгожданные» изменения. Но все же решили проконсультироваться с двумя своими коллегами: докторами Холландом и Ватсоном. Последний был настроен весьма пессимистически.
Когда Виктория зашла к Альберту поцеловать его на ночь, он взял ее за руку и назвал «Gutes Weibchen» — «милой женушкой».
9 декабря, Виндзорский дворец. Виктория — королю Леопольду: «Прилагаю вам бюллетень, составленный Кларком, вы будете довольны, прочитав его. Наш дорогой больной чувствует себя лучше. Все это очень тягостно, и нет нужды говорить вам, какое это для меня испытание. И вот теперь каждый новый день приближает нас к концу этой изнурительной болезни, той самой, которой я тоже переболела в детстве в Рамсгейте, правда, у меня она проходила еще тяжелее, поскольку за мной никто не ухаживал».
10 декабря: принц настолько слаб, что даже не стал одеваться. Пальмерстон вновь предпринял попытку убедить королеву в необходимости проконсультироваться с другими врачами: «Это дело величайшей государственной важности, и любые личные мотивы или самолюбие должны отступить перед интересами государства».
11 декабря, Виндзорский дворец. Виктория — королю Леопольду: «Могу вам сообщить, что ночь прошла спокойно. Никакого ухудшения, а по-прежнему обнадеживающие признаки».
В восемь часов утра она была у постели Альберта и присела у него в изголовье, а он нежно склонил голову на ее плечо и вздохнул: «Мне так хорошо рядом с тобой, дорогая моя девочка». Королева помогла ему подняться, чтобы перейти на кушетку на колесиках, которую она повезла в соседнюю комнату, чтобы дать возможность слугам убраться в его спальне. У двери он попросил остановиться перед его любимой картиной — мадонной Рафаэля, написанной на фарфоре, «которая почти полдня бывает единственной моей компанией».
Чуть позднее он поинтересовался самочувствием Вики, которая вновь была беременна. Он спросил у Алисы, написала ли та сестре. «Да, я сообщила ей, что вы больны». — «Ты допустила ошибку, тебе следовало сообщить ей, что я при смерти. Да, я умираю». Он с трудом произнес еще несколько слов. Алиса наклонилась к нему, но так и не смогла разобрать, что он сказал.
12 декабря, Виндзорский дворец. Виктория — королю Леопольду: «Я вновь могу сообщить вам утешительные новости
о состоянии здоровья нашего обожаемого больного. Он не выглядит обессиленным и эту ночь тоже провел вполне спокойно. Он демонстрирует хороший аппетит и удивительную энергию. Я постоянно захожу к нему в спальню, чтобы проведать его, но после тех четырех жутких ночей на прошлой неделе, когда врачи диагностировали у него желудочную лихорадку, я не остаюсь у него на ночь. Я вряд ли могла бы помочь ему этим, да и поводов для особого беспокойства нет. Дважды в день я выхожу на свежий воздух и по часу гуляю. Мы переживаем тяжелые дни. У меня не хватает слов, чтобы выразить, насколько доктор Дженнер умный, предупредительный и преданный человек. Можно сказать, что он самый крупный специалист в Европе по лихорадке... Наш милейший старенький Кларк тоже проводит у нас все дни».
А между тем у принца вновь начала повышаться температура. Ему стало трудно дышать. Он начал бредить. Фиппс немедленно поставил об этом в известность Пальмерстона, который ответил ему следующее: «Ваше сообщение явилось для меня громом среди ясного неба. Нам остается лишь уповать на то, что Провидение отведет от нас это неизмеримое горе».
Пятница, 13 декабря. В восемь часов утра Виктория нашла Альберта в почти бесчувственном состоянии, с широко раскрытыми глазами. Он еле дышал. Дженнер констатировал, что появились тревожные симптомы отека бронхов. Королева бросилась к себе в комнату. «Я молилась и рыдала до исступления. О, как только я не сошла тогда с ума!» — напишет она позже.
Впервые она вышла к столу, не переодевшись. Она была не в состоянии проглотить хотя бы кусок. Когда в девять часов вечера она пришла к принцу пожелать ему спокойной ночи, врачи не подпустили ее к его кровати.
Алиса решила предупредить Берти, который находился в Кембридже. Чтобы не напугать его, она не стала сообщать ему всей правды. Нимало не обеспокоенный Берти весело поужинал в компании своих приятелей и прибыл в Виндзорский дворец лишь утром следующего дня.
14 декабря: «Я никогда не забуду, как красив был мой любимый, вытянувшийся вот так на кровати, с лицом, освещенным встающим солнцем. Его необычно блестящие глаза словно всматривались в невидимые мне предметы и не замечали меня».
Вокруг него стояли догоревшие до основания свечи, а врачи, не отходившие от него всю ночь, выглядели совершенно растерянными.
Утром Алиса, Берти, Ленхен, Луиза и Артур по очереди вошли в спальню отца, чтобы, едва сдерживая дрожь, поцеловать его руку, а он уже не узнавал их. Он потребовал к себе Фиппса, который явился, чтобы в свою очередь приложиться к руке принца. Его секретарь генерал Грей и главный конюший Томас Биддалф также были допущены для прощания и оба не смогли сдержать рыданий.
