Отец Ули Громовой, Матвей Максимович, был солдатом русско–японской войны. Давно это было, а раны чувствуются поныне — шесть раз был он ранен…
Жители Краснодона с волнением рассказывают, что отец Ули Громовой часто приходил на могилу к дочери один и долго стоял над могильным холмом, тихо разговаривая с дочерью–героиней.
— Доченька, что же ты таилась от отца родного, зачем не сказала. Я бы вместе с тобой пошел на смерть и на муки…
…Над поселком Первомайка, у самого поворота на Изварино, возвышается гора. До войны на этой горе собирались пионеры и жгли костры. Высоко над городом пылал огонь. Пионерка Первомайской школы У ля Громова читала товарищам стихи, рассказы. Притихшие ребята, блестя глазенками, с восхищением слушали, как читала Уля.
«Русь! Русь. Вижу тебя, из моего чудного прекрасного далека тебя вижу… Какая… непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине тЕоей, от моря до моря, песня?.. Русь! Чего же ты хочешь от меня? Что глядишь так и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?»
Искры взлетали над костром и, медленно угасая, падали на землю, и звучал в тишине мягкий, задушевный голос Ули…
Она прожила жизнь короткую, но яркую, как падучая ЗЕезда, оставив в жизни огненный след и поразив людей своей верностью.
…Твое будущее беспредельно, Уля. Твоя нетронутая красота, твои несбывшиеся мечты повторятся и оживут и сбудутся в тысячах твоих младших подруг, которые ходят сегодня по улицам советских городов и сел с пионерскими галстуками на груди…
4
Далеко от Краснодона, в водах Тихого океана, бороздит просторы белоснежный теплоход. На его бортах — гордое имя: «Иван Земнухов».
Вот оно — бессмертие! И хочется, перефразируя слова поэта, сказать:
— Здравствуй, Ваня… Земнухов…
Как я рад, что ты живой
дымной жизнью труб,
канатов
и крюков…
В Краснодоне знают, какой это был чистый, честный и смелый юноша, немного нескладный с виду, близорукий. В школе, где он учился и был старшим пионервожатым, его с уважением и в шутку называли «профессор». Пожалуй, из всех краснодонцев–подполыциков Ваня Земнухов был самым начитанным и даже сам писал стихи:
Нам чуждо к жизни отвращение,
Чужда холодная тоска,
Бесплодной юности сомнения
И внутренняя пустота.
Нас радости прельщают мира,
И без боязни мы вперед
Взор устремляем, где вершина
Коммуны будущей цветет.
Ваня Земнухов никогда не расставался с книжкой. Даже на вечера, где бывали танцы, он приходил с томиком стихов. Ярый враг пустых развлечений, он присаживался где‑нибудь в уголке и увлекал товарища задушевной беседой. О чем? О стихах, о борьбе… Все волновало юношу, особенно судьба страны, строящей светлое будущее человечества.
Когда гитлеровцы заняли Краснодон, Ваня Земнухов не мог мириться с произволом и насилием. Вместе с Олегом Кошевым и другом детства Сережей Тюлениным он создает подпольную комсомольскую организацию «Молодая гвардия». Они так и остались бессменными членами штаба, в который потом вошли Люба Шевцова и Уля Громова. И теперь они стоят, отлитые в бронзе, все пятеро, боевой авангард подпольщиков Краснодона…
…С лютой ненавистью, с бешенством пытали гестаповцы Ваню Земнухова. Его подтягивали к потолку, выкручивая руки, и, когда он лишался чувств, выливали на него ведро воды и снова пытали. Его секли плетьми из электрических проводов, загоняли иголки под ногти. Но комсомолец не нарушил слов клятвы. Ведь он сам писал ее для всех молодогвардейцев, это были его слова:
«…Клянусь мстить беспощадно за сожженные, разрушенные города и села, за кровь наших людей, за мученическую смерть тридцати шахтеров…
Если же я нарушу эту священную клятву под пытками или из‑за трусости, то пусть мое имя, мои родные будут навеки прокляты, а меня самого покарает суровая рука моих товарищей.
Кровь за кровь! Смерть за смерть!»
Враги так ненавидели комсомольцев и так боялись их! Сбросив полуживых Сережу Тюленина и Ваню Земнухова в ствол шахты, они подкатили к этой шахте тяжелую, груженную породой вагонетку и столкнули ее вслед за казненными — так будет надежнее…
Но не знали гестаповцы, что герои не умирают.
…Бороздит просторы океана теплоход «Иван Земнухов», острой грудью рассекает волну, уверенно и сильно гудит его сердце — машина. Нет, не умер юный герой, он будет жить вечно…
…В наших жилах —
кровь, а не водица.
Мы идем
сквозь револьверный лай,
чтобы,
умирая,
воплотиться
в пароходы,
в строчки
и в другие долгие дела…
5
Признаюсь, я с волнением ехал на встречу с Еленой Николаевной Кошевой. Я много знал о ней, но никогда еще не видел этой необыкновенной женщины, матери героя, известной матерям всего мира…
Мы нашли ее в детском садике шахты № 1–бис имени Сергея Тюленина. Она работала заведующей в этом са дике.
Рядом с ней исчезло чувство неловкости. Мы увидели простую женщину. Доброе открытое лицо, по–матерински ласковые руки, а в глазах вместе с приветливостью и теплотой озабоченность, которую так умеют скрывать наши матери.
Чтобы начать разговор, один из наших спутников, работник местной газеты, спросил у Елены Николаевны, почему ока предпочла работу в детском саду?
Елена Николаевна ответила, что уже двадцать лет работает воспитательницей и что для нее это не просто работа, а, если хотите, борьба, продолжение борьбы.
— Я стараюсь так воспитывать малышей, чтобы в трудный для Родины час из них выходили Тюленины, Громовы и Шевцовы.
Елена Николаевна сказала об этом просто, как говорят о чем‑нибудь будничном, но в ее словах прозвучало то чувство долга, с которым она благословила на борьбу своего сына Олега.
Кошевые жили в таком же, как у Шевцовых, стандартном домике, только в центре города.
Тут я впервые увидел бабушку Веру и еще раз с уважением подумал о писателе Фадееве. Он с удивительной точностью нарисовал ее портрет. Бабушка Вера действительно была похожа на… Данте.
В ее лице было что‑то величавое и строгое, а говорила она чисто и мягко по–украински.
Бабушка Вера тоже партизанка и уже тридцать лет она в партии.
Как реликвию рассматривали мы ее партизанское удостоверение.
«Коростылева Вера Васильевна. За доблесть и мужество, проявленные в партизанской борьбе против немецко–фашистских захватчиков».
