Ольденбургское герцогство как член Рейнского союза, получило гарантии по Тильзитскому договору и находилось под покровительством Наполеона, но лишилось всех владений, а тот даже не поставил Александра предварительно об этом в известность: «Какую важность этот клочок земли может иметь для Франции? И показывает ли этот образ действий, что Ваше Величество питает дружбу ко мне?» Далее Александр последовательно отводил все упреки Наполеона – таможенный тариф не направлен против Франции, Россия ведет войны в полном соответствии с договоренностями в Тильзите и Эрфурте, причем завоевание Финляндии не входило в планы императора, но он «предпринял войну со Швецией исключительно вследствие системы континентальной блокады». Поэтому, пишет Александр,
не угрожая ничем соседям и любя Францию, какой же интерес я имею хотеть войны? […] Неразумно предполагать у меня желание разрушить собственное произведение и вступить в войну с Вашим Величеством. […] Повторю, что, если война начнется, это будет значит, что ее захотели Ваше Величество, но, сделав все, чтобы этого избежать, я сумею в таком случае вступить в борьбу и дорого продам мою жизнь[312].
Этот обмен письмами, несмотря на миролюбивые заявления российского императора, показал, что обе стороны не просто допускают мысль о скорой войне, но и начали готовиться к ней. Цель Наполеона была проста – заставить Александра I заключить новый союзный договор, «новый Тильзит», с куда большим количеством обязательств, которые бы гарантировали, что Россия все-таки будет оказывать Наполеону реальную помощь в борьбе с главным противником – Англией. Без России, обладавшей многочисленными портами на Балтике, континентальная блокада не имела смысла, Александр I должен принять на себя более действенные обязательства ее соблюдать, не используя «нейтральную торговлю». В конечном счете упреки Наполеона в адрес Александра искренне добивались одного: французский император хотел, чтобы русский царь стал его «настоящим другом». Можно даже сказать, Наполеон решил вступить в драку с Александром, чтобы потом крепче с ним подружиться, поскольку без этого невозможно победить Англию.
Поведение Александра I здесь куда сложнее. С одной стороны, он ни на минуту не верил в «искреннюю дружбу» и знал, что договоренности в Тильзите лишь дают ему возможность и время найти новые силы и средства, чтобы исполнить миссию, которую он считал главной и ради которой, собственно, и вступил в эти войны – избавить Европу от наполеоновского «деспотизма». С другой стороны, он опасался нового столкновения, поскольку не был уверен в его исходе, а главное, в тех последствиях, которые это столкновение может принести для всей его страны и конкретно для его правления. В этом смысле вопрос о будущей войне с Наполеоном для Александра I действительно, как он говорит в цитируемом письме, был вопросом «жизни» (во французском оригинале mon existence, дословно – «моего существования»). И, конечно, он в глубине души хотел бы избежать этой войны, а внешне это выражалось в нарочито «миролюбивых» словах и дипломатических жестах. В глазах Европы Александр I тогда представлял себя жертвой воинственности Наполеона, подчеркивая, что не стремится к развязыванию нового конфликта.
Военная и дипломатическая подготовка к войне требовала от Александра I огромных затрат времени. В 1811 году он максимально удлинил свой рабочий день, что особенно важно, памятуя, как он ленился в детстве, или о том, как еще в 1806 году Паррот по-дружески упрекал Александра за то, что тот поздно встает и попусту теряет утренние часы. Теперь император признается Екатерине Павловне (письмо от 10 ноября 1811 года): «Никогда еще я не вел такую собачью жизнь. Очень часто по будням я встаю с постели, чтобы сразу сесть за письменный стол и встаю из-за него только ради того, чтобы перекусить в одиночестве, и снова усаживаюсь за него до момента отхода ко сну»[313]. А 29 января 1812 года он объяснял Парроту, почему целый месяц не может его принять: «Прошел ли хоть один день после Вашего приезда, чтобы я свои труды не закончил в половине одиннадцатого или даже в одиннадцать вечера? А ведь вставал в шесть утра. И точно не один раз приходилось мне между тем работать целые ночи напролет»[314].
В первую очередь императора волновало состояние русской армии. С 1810 года продолжением ее реорганизации занимался новый военный министр генерал от инфантерии Михаэль Андреас (Михаил Богданович) Барклай де Толли (а Аракчеев был назначен председателем Военного департамента Государственного совета). Были созданы обширные запасы продовольствия и армейские склады, подготовлено вооружение и амуниция. Армия получила новую структуру по примеру Франции, в ней появились бригады, объединявшие пехотные полки с приданной им артиллерией. В отношении боевой тактики стали применяться сочетания движений колонн (что использовалось ранее) и более гибкого в бою рассыпного строя. Под руководством князя Петра Михайловича Волконского служба офицеров Свиты Его Императорского Величества была преобразована в деятельное и работоспособное учреждение по квартирмейстерской части (будущий Главный штаб), в составе которого были основаны военно-топографическое депо карт и библиотека. Для комплектования штаба квалифицированными сотрудниками в Петербурге и Москве в 1811 году открылись училища колонновожатых.
Штабное планирование, которое велось под руководством Барклая де Толли, предусматривало возможность нанесения первого удара по французам. В том огромном количестве войск, которые Наполеон сосредотачивал на территории герцогства Варшавского, справедливо видели некоторую внутреннюю слабость и рассогласованность. В таком случае одновременный переход нескольких русских армий в наступление позволял внезапными ударами рассечь расположение французских войск на части и бороться по очереди с каждой из них, а в случае неудачи отойти в пределы Российской империи, заманивая туда противника, иначе говоря, применить «скифскую тактику» (это выражение в планах войны 1812 года первоначально родилось именно применительно к наступательной кампании).
Успех наступления на герцогство Варшавское во многом зависел от той поддержки, которую ему могли оказать поляки – как их армейские части, от которых ждали перехода на русскую сторону, так и мирное население. Чтобы заручиться этой поддержкой, Александр I в 1811 году как никогда много времени уделял Польскому вопросу, тем более что это совпадало с его юношеской мечтой – способствовать воссозданию польского государства. Царь возобновил переписку с князем Адамом Чарторыйским, но уже не как с другом юности, а как с политической фигурой, влиятельной в шляхетской среде. Он выражал уверенность (письмо от 25 декабря 1810 года):
Если Вы будете помогать мне, если те сведения, какие Вы мне сообщите, подадут мне надежду на возможность единства в желаниях варшавян, в особенности армии, относительно восстановления их родины, независимо от того, кто их осуществит, то тогда в успехе нельзя сомневаться; мы добьемся его с Божьей помощью, ибо он основан не на желании сравняться в талантах с Наполеоном, но исключительно на том недостатке в силах, который он будет испытывать в связи с царящим против него
