“Демона”. А у Ходасевича и не было этого равенства между этими двумя видами писания. Его суждения всегда основательны, его характеристики остры и убедительны, он интересен как истолкователь русской поэзии, но дорог он, как один из ее творцов, как одно из своеобразнейших ее явлений в двадцатом веке. О том, так сказать, – следует помнить, этого – нельзя будет забыть.
Мережковский
“Он и мы” – так названы посмертные – интереснейшие, хоть и явно черновые, – записки Зин. Гиппиус, помещенные в “Новом журнале”. Правильнее было бы, пожалуй, озаглавить их иначе, яснее – “Он и я”. Мережковский и Гиппиус прожили около полувека вместе, в теснейшей дружбе, ни разу, ни на один день не разлучившись. А люди они были совсем разные, и скажу откровенно, ее подчинение ему, ее полное безоговорочное признание всего, что он делал, часто меня удивляло. Для виду, по старой привычке и чуть-чуть для потехи, для “райка”, она порой фрондировала и независимость свою подчеркивала.
Начнет он читать какой-нибудь доклад или выступает в прениях – она, сидя по все усиливающейся глухоте своей тут же рядом, на эстраде, сначала усмехнется, потом пожмет плечами, и наконец, махнув рукой, медленно сквозь зубы процедит:
– Ну, опять затянул свое…
Или еще хуже:
– Все это вздор, и я тебе, Дмитрий, об этом уже говорила!
Но в действительности ничего она ему не “говорила”. А если и “говорила”, то в конце концов уступала и сдавалась. Идеологом, законодателем был он, а она ему лишь вторила, по-своему усложняя, дополняя и приперчивая его довольно однообразные мысли. Только в поэзии, в стихах она была от его влияния вполне свободна и к его суждениям не прислушивалась. В остальном же она неизменно оказывалась одного с ним мнения, что иначе как ее подчинением объяснить нельзя. Совпадение взглядов бывает иногда и случайным, но если оно длится всю жизнь, случайность становится малоправдоподобна. Кстати, супруги очень часто бывают во всем между собой согласны, не отдавая себе отчета в том, что один стал тенью другого. В области отвлеченных суждений – будь то политика или какие-нибудь религиозно-философские дебри – Мережковские исключением из этого правила не были.
Она была очень умна, хотя ум у нее был гораздо более женский, чем это принято думать, с гораздо большей примесью смутных догадок, колебаний, капризов и сомнений, чем кажется по ее статьям. В разговоре с глазу на глаз или в письмах она была несравненно живее и даже глубже, чем в большинстве статей, где постоянно сбивалась на менторский, надменно-учительский тон. Но оставим ее, женщину своеобразнейшую и, как совершенно правильно определил Блок, “единственную”. Начнешь о ней говорить, так и не кончишь! Поговорим сегодня о нем.
Был ли он большим писателем? На первый взгляд, как будто бы – да, бесспорно. Тридцать или сорок книг, огромные темы, широчайший размах: иллюзия величия полная. Но разгадка этой иллюзии кроется в эпохе и в ее особых свойствах, которые к внешнему, обманчивому величию склоняли. Эпоха погубила Андреева, эпоха погубила Бальмонта, людей очень даровитых, но уподобившихся крыловской лягушке в слепом стремлении во что бы то ни стало быть сверхгениями. Эпоха погубила даже Скрябина. У Мережковского это не так заметно, потому что у него все-таки было больше чутья, вкуса и сдержанности. Но само по себе его болезненное влечение к безднам и тайнам не может, конечно, служить мерилом для определения его значения и дарования. В лучшем случае это – лишь черта для его характеристики.
Он был редкостно талантлив. Но в чем, где, как? Ответить крайне трудно. Талантливость была какая-то неопределенная, расплывчатая, ощущавшаяся скорее при встречах, чем при чтении. В книгах Мережковского, всегда бедных мыслью и неизменно страдающих условной нарядностью и сладостью стиля, талант запечатлен сравнительно слабо, и едва ли книгам этим предстоит длительная жизнь. Исторические заслуги Мережковского – вне споров, но, если об истории забыть, писания его поражают пустотой и призрачностью. Попробуйте перечесть “Толстого и Достоевского”, огромное, когда-то на всю Россию прогремевшее сочинение. “Тайновидец плоти”, “тайновидец духа” – это повторяется на протяжении двух томов, а содержание этих двух томов можно было бы без ущерба уложить в одну небольшую статью. Словам просторно до крайности, а мысль на этих просторах как будто заблудилась. Мысль элементарна, она ясна сразу и по схематичности своей не поддается развитию. Розанов как-то заметил о Мережковском, что он “никогда не был умен” (в “Уединенном” или, может быть, в “Опавших листьях”). Не знаю, вполне ли это верно, но не сомневаюсь, что не ум был главной его силой, а скорее душевный склад, по составу своему чрезвычайно прихотливый и причудливый, с неотделимым отталкиванием от всего бытового, житейского или даже просто жизненного, с мгновенным откликом на все аскетическое, с музыкой в общем смысле слова, которой он весь был проникнут, при совершенном безразличии к музыке в значении узком и точном. Что это был за странный человек, тоже в своем роде “единственный”! Зинаида Гиппиус рассказывала, как на него молча и пристально смотрел Толстой, вечером в Ясной Поляне, уже пожелав гостям спокойной ночи и со свечой в руке, вполоборота задержавшись в дверях. Не шевельнулось ли в сознании Толстого привычное, творческое любопытство: как бы его описать, и не только по методу мнимого “тайновидца плоти”, а с тем, чтобы ясно стало, что это за существо, что у него в голове и в душе?
Да, он был редкостно и причудливо талантлив. Но вполне возможно и даже вероятно, что будущим поколениям это утверждение останется непонятным и им придется его отвергнуть. Нельзя отрицать, например, что словарь Мережковского скуден до крайности: впечатление такое, будто в его распоряжении всего только несколько сот слов, которые он более или менее механически переставляет. Нельзя не чувствовать бескровности его писаний, их холода, которым они овеяны, – от исторических романов до поздних, скорее фантастических, чем научных исследований, вроде “Наполеона” или даже “Иисуса Неизвестного” (книги мучительной, почти трагической, если уловить искреннее и настойчивое стремление автора найти верный тон и ужасные срывы его именно на тех страницах, где верность тона была бы особенно нужна). Да, в писаниях Мережковского исключительность его натуры отразилась туманно и бледно. Но иногда от некоторых слов его, от некоторых его замечаний или речей чуть ли не кружилась голова, и вовсе не потому, чтобы в них были блеск или остроумие, о нет, а оттого, что они будто действительно исходили из каких-то недоступных и неведомых другим сфер. Как знать, может быть, бездны и тайны были для
