сметливость — с совершенной наивностью и безусловной верой в чудеса. Подробные описания местности и точная запись расходов — от цены купленного на рынке арбуза до оплаты рикши — соседствуют в тексте с самобытными рассуждениями на исторические темы. События далекой древности и библейские сюжеты рассматриваются как вполне реальные и недавние, почти современные. Так, казаки пытались разглядеть в ручье рыбу с обжаренным красным боком, которую обронил император Константин во время турецкой осады, а растущую смоковницу считали тем самым деревом, под которым сидел Христос с учениками.
Путевые очерки (травелоги) — особый жанр: описание путешествия никогда не является буквальным изложением увиденного автором или пережитого им опыта. Травелог неизменно отражает представления или культурные установки путешественника, которые направляют его взгляд и служат линзой, отсеивающей дорожные впечатления.
В казачьих дневниках много места занимают цитаты из богословских сочинений и апокрифов; авторы постоянно связывают только что увиденное и произошедшее в библейские времена и подкрепляют свои выводы сюжетами из Священной истории. То есть писания «святых отец» и стародавние предания и являлись для казаков-старообрядцев упомянутой линзой, сквозь которую они видели окружающий мир и объясняли его.
Уральцы часто использовали эсхатологические категории, выявляя в происходящем (в оскудении веры и утрате старинных обычаев) признаки приближения последних времен.
Путешественники подбирали к элементам знакомого, «своего» культурного текста, аналогии в «чужом», создавая тем самым инструмент познания иных культур. Корни финикового дерева уральцы сравнивали с кустом камыша, а буддийские догматы называли «десятью заповедями».
Интересно: уральские казаки были весьма начитанными и поэтому искусно вплетали в свои сочинения фрагменты разных текстов: богословских и научных трудов, апокрифов, светских произведений, путеводителей.
Казаки удивлялись всему необычному в чужих краях, но и сами оказались в роли экзотической диковины, «чудовищ». Местные подростки ходили за путешественниками толпой и старались разглядеть что-то под их окладистыми бородами — уж не второй ли там рот?
Невольно вспоминается «Хождение за три моря Афанасия Никитина»: «Яз куды хожу, ино за мною людей много, да дивуются белому человеку»[155].
Ни разоблачение авантюриста Аркадия, ни неудачные путешествия казаков не смогли остановить новых искателей Беловодья. Редкие и фрагментарные упоминания старообрядцев беловодского согласия попадаются и в позднейших архивных документах.
Очередная поездка случилась в начале ХХ в., пишет современная дальневосточная исследовательница В. В. Кобко, и участие в поисках Беловодья опять приняли уральские старообрядцы[156].
Заключение
Обсуждение утопических идей со временем утратило актуальность. Религиозные преследования и атеистическая идеология советского периода отвечали скорее эсхатологическим ожиданиям, нежели надеждам на обретение земного рая.
Сегодня как своеобразное проявление утопических идей можно рассматривать представления о сохранении старообрядческих традиций в каких-то удаленных общинах, в Сибири или на Алтае.
Интересно: «А говорят, есть такие староверы, в тайге живут. Все у них как в старину было, и одеваются, и молятся. В газетах даже писали. [Это вы про Лыковых говорите?] Нет, те другие. Целую деревню будто бы такую нашли, много их там, человек пятьдесят, наверно. Ты не читала? [Нет.] Ты узнай все точно, где они живут, сколько их, напиши нам, ты же читаешь книги много. А то я читала-то и забыла, потерялась теперь та газета».
(Полевой дневник антрополога; записано в с. Кабаевка, Северный р-н, Оренбургская обл.)
Эсхатологические и утопические легенды, подчиняясь общим универсальным закономерностям построения народного герменевтического текста, обладают еще и содержательным, концептуальным сходством. Посредством особого образного ряда в тех и других конструируется совершенно другой мир. В утопическом нарративе он идеально прекрасен, в эсхатологическом — страшен.
Искусственно созданный мир полностью противоположен реальности. Он содержит возможность не только совпасть с ней, но и полностью ее вытеснить. Именно это подогревало старообрядческие ожидания «последних времен» и походы в «далекие земли».
Эсхатологические предания являются для старообрядцев способом объяснить и принять социальную реальность. Все незнакомое, осмысленное в категориях собственной культуры, становится понятным и привычным. Предметы, явления, события, распознанные как приметы последних времен, не отторгаются, а органично вплетаются в повседневную жизнь.
Шамарский крестный ход к месту упокоения иноков Константина и Аркадия (РПСЦ). Свердловская обл. 2022 г.
Фотография Ф. Телкова, Россия
Интерпретативная функция эсхатологического рассказа обеспечила его стабильное воспроизведение в старообрядческой среде с начала церковного раскола и вплоть до сегодняшнего дня. Активное бытование утопического рассказа, для примера, завершилось к началу ХХ в.
Тематические сюжеты устных эсхатологических и утопических преданий основаны, как правило, на древних книжных источниках, и в ряде случаев изначальные смыслы книжных образов могут заменяться на более близкие к действительности.
Рекомендуемая литература
Белобородов С. А. «Малые центры» старообрядчества горнозаводского Урала. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2024.
Белобородов С. А., Боровик Ю. В. Староверы горнозаводского Урала: страницы истории согласия беглопоповцев/часовенных XVIII — начала ХХ века. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2017.
Боровик Ю. В. Старообрядчество Урала и Зауралья на переломе эпох (1905–1927): монография. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2019.
Боченков В. В. Старообрядчество советской эпохи. Епископы Русской Православной старообрядческой Церкви (1918–1991 гг.). М.: Вече, 2019.
Витевский В. Н. Раскол в Уральском войске. Уральск: Оптима 2010.
Глинчикова А. Раскол или срыв «русской Реформации»? М.: Культурная революция, 2008.
Данилко Е. С., Бубнов Н. Ю. По Уралу и вокруг света в поисках «истинного священства»: исследования и документы по истории беловодской иерархии. М.: Индрик, 2021.
Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. Уфа: Гилем, 2002.
Ершова О. П. Старообрядчество и власть. М.: Уникум-центр, 1999.
Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: духовные движения семнадцатого века. М.: Церковь, 1995.
Керов В. В. Се человек и дело его… М.: Экон-Информ, 2016.
Кожурин К. Я. Боярыня Морозова. М.: Молодая гвардия, 2012. (Серия «ЖЗЛ»).
Кожурин К. Я. Повседневная жизнь старообрядцев. М.: Молодая гвардия, 2017.
Кожурин К. Я. Протопоп Аввакум. М.: Молодая гвардия, 2011. (Серия «ЖЗЛ»).
Кому повем печаль мою: духовные стихи Верхокамья. М.: Данилов ставропигиальный мужской монастырь, 2007.
Кудрин И. Г. Жизнеописание священника и отца семейства. Барнаул: Изд-во Фонда поддержки стр-ва храма Покрова Пресвятыя Богородицы Русской Православной Старообрядческой Церкви, 2006.
Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII — первой половине XIX в. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1996.
Мельников Ф. Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Барнаул: Изд-во БГПУ, 1999.
На путях из Земли Пермской в Сибирь: очерки этнографии северноуральского крестьянства XVII–XX вв. / под ред. В. А. Александрова. М.: Наука, 1989.
«Народная Библия»: Восточнославянские этиологические легенды. М.: Индрик, 2004.
Неизвестная Россия. К 300-летию Выговской старообрядческой пустыни. М.: ГИМ, 1994.
Очерки истории старообрядчества Урала и сопредельных территорий / П. И. Мангилёв и др. Екатеринбург: Урал. гос. ун-т, 2000.
Палладий (Пьянков), архим. Обозрение Пермского раскола так называемого «старообрядчества». СПб., 1863.
Патриарх Никон и его время. М.: ГИМ, 2002.
Пихоя Р. Г. Записки археографа. М.: Ун-т Дмитрия Пожарского, 2016.
Пихоя Р. Г. Общественно-политическая мысль трудящихся Урала (конец XVII–XVIII вв.). Свердловск: Средне-Урал. книжное изд-во, 1987.
Покровский Н. Н., Зольникова Н. Д. Староверы-часовенные
![Вокруг света с киллерами за спиной [сборник] - Сергей Николаевич Синякин](/uploads/posts/books/432366/432366.jpg)
