Миронов теперь? Как обстоит теперь?» Вместо ответа Склянский переслал Ленину телеграмму двух военных руководителей Северного Кавказа:
«17 февраля по донесению окрвоенкома Усть-Медведицкого Паукова, по имеющимся у него сведениям, за правильность которых он ручается, прибывший в отпуск в Усть-Медведицкий округ бывший командарм 2-й Конной армии Миронов подготовлял широко организованное восстание против Советской власти. В восстании должны были принять участие местное население, местные войсковые части и якобы части 21-й Кавказской дивизии. 13 февраля окрвоенкомом Миронов был тайно от населения и войсковых частей арестован и отправлен в отдельном вагоне с обвинительным актом в Москву. В заговоре участвовали якобы некоторые представители исполкома. В настоящее время ДонЧК производятся аресты участников заговора. Все арестованные не позже 18 февраля должны быть доставлены в Михайловку. Начштабкавказ Пугачев. Военком Печерский»[675].
Столь же лживые телеграммы рассылались в это время и по тем военным частям и соединениям, которыми ранее командовал Миронов. Так, например, командир 2-й кавалерийской дивизии имени Блинова, которая входила в состав 2-й Конной армии, получил следующую телеграмму:
«Миронов арестован за соучастие в контрреволюционном заговоре. Часть заговорщиков восстала и почти уже разбита. Поведите кампанию о необходимости борьбы с подобными явлениями. Всякую возможность осложнений в связи с указанным выше инцидентом необходимо пресечь в корне»[676].
Неизвестно, как Ленин отреагировал на телеграмму Пугачева и Печерского. Вероятнее всего, он попросил Дзержинского или Менжинского разобраться внимательнее в деле Миронова. Но Дзержинский в эти недели был в Петрограде в связи с Кронштадтским мятежом. Мы знаем, однако, что вскоре после возвращения Дзержинского в Москву ВЧК потребовала от ДонЧК доставить в Москву Миронова и всех остальных участников «заговора». Дзержинскому, по-видимому, не сразу доложили, что Миронов уже давно находится в Москве. ДонЧК препроводило в Москву бывших сослуживцев Миронова, участников совещания 8 февраля: Голенова, Воропаева, Кочукова и Еланскова. Был доставлен в Москву и зять Миронова Чернушкин.
Однако и после прибытия в Москву «сообщников» Миронова следствие не смогло получить в свое распоряжение никаких убедительных доказательств существования «заговора». В середине марта, протестуя против своего заключения, Миронов объявил голодовку.
Последнее письмо Ф. К. Миронова не дошло своевременно ни до одного из адресатов. Знакомились ли они с этим письмом позже – неизвестно. Но текст письма сохранился в архивах. Мы приведем лишь несколько выдержек из его последнего письма.
«В порядке партийного письма. Председателю ВЦИК гражданину М. И. Калинину.
Копии: Председателю Совнаркома В. И. Ульянову
Председателю РВС Республики Л. Д. Троцкому
Председателю ЦК РКП Л. Каменеву
Уважаемый гражданин и товарищ Михаил Иванович! В письме ЦК РКП ко всем членам (№ 64 – “Правда”), между прочим, читаем: “…задача всех партийных организаций заключается в том, чтобы проникнуть поглубже в деревню, усилить работу среди крестьянства. Партия решила во что бы то ни стало уничтожить бюрократизм и оторванность от масс…” Письмо это заканчивается восклицанием: “К массам… вот главный лозунг X съезда”.
За 4 года революционной борьбы я от широких масс не оторвался, не отстал или забежал вперед, и сам не знаю, а сидя в Бутырской тюрьме с больным сердцем и разбитой душою, чувствую, что сижу и страдаю за этот лозунг. Из доклада тов. Ленина на X съезде о натуральном налоге (№ 57 – “Правда”) я приведу пока одно место: “Но в то же время факт несомненный, и его не нужно скрывать в агитации и пропаганде, что мы зашли дальше, чем это теоретически и политически было необходимо”. Эти выдержки я взял, чтобы спросить себя и других: кто же в конце концов оказался оторвавшимся от широких масс и кто оказался забежавшим? Но как бы я за себя ни решал этого вопроса, я не могу ни догнать, ни подождать Коммунистической партии, чтобы быть в ее рядах на новом фронте, объявленном партийным съездом, в борьбе за лучшее будущее человечества, ибо лишен свободы.
<…>
К Вам обращается тот, кто ценой жизни и остатком нервов вырвал 13–14 октября 1920 года у с. Шолохово победу из рук барона Врангеля; тот, кто в смертельной схватке спалил опору Врангеля – генерала Бабиева; от искусных действий которого 27 октября застрелился начдив марковской генерал граф Третьяков. К Вам обращается тот, кто в Вашем присутствии 25 октября 1920 г. на правом берегу Днепра у с. В. Тарновское звал красных бойцов 16-й кавдивизии взять в ту же ночь белевшийся за широкой рекой монастырь, а к Рождеству водрузить красное знамя труда над Севастополем. <…>
Если бы я хоть немного чувствовал себя виноватым – я позором бы счел жить и обращаться к Вам с этим письмом. Я слишком горд, чтобы входить в сделку с моей совестью.
Вся моя многострадальная и 18-летняя революционная борьба говорит за неутомимую жажду справедливости, глубокую любовь к трудящимся, за мое бескорыстие и честность тех средств борьбы, к которым я прибегал, чтобы увидеть равенство и братство между людьми.
Мне предъявлено чудовищное обвинение – “в организации восстания на Дону против Советской власти”. Основанием к такой нелепости послужило то, что поднявший восстание в Усть-Медведицком округе бандит Вакулин в своих воззваниях сослался на меня, как на пользующегося популярностью на Дону, что я его поддержу со 2-й Конной армией. Он одинаково сослался и на поддержку т. Буденного.
Вакулин поднял восстание 18 декабря 1920 года, а я в это время громил на Украине банды Махно, и о его восстании мне стало известно из оперативных сводок. Помимо восстания в означенном округе таковые почти одновременно вспыхнули и в других округах под влиянием, как можно судить, антоновского восстания в Воронежской губернии.
Ссылка Вакулина на поддержку Антонова была естественна, но ссылка на меня и на Буденного – провокационная ложь. <…>
Успех социальной революции я видел всегда в лозунге: “К массам”, о чем имел честь писать 30 июля 1919 года в письме, цитированном во время моего процесса 7 октября 1919 года. <…>
Этот лозунг “К массам” я не выронил из рук в интересах социальной революции за все время борьбы, что и подтверждается тем широким доверием, с каким шли ко мне массы до последней минуты перед моим арестом… И я смею заявить, что сила моего авторитета в широких трудящихся массах казачества и крестьянства на Дону покоится именно на убеждении, но не насилии, открытым противником которого я был. Отсюда я не способен ввергать народные массы на новые жертвы и цену восстания знаю по Украине.
Это моя предсмертная исповедь.
Люди вообще, а я тем паче, перед смертью не лгут, ибо я не утратил веры в моего бога, олицетворяемого совестью, по указке которой я поступал одинаково всю жизнь и с врагами, и с друзьями… Повторяю, это мой бог, и ему я не переставал молиться и не перестану – пока в бренном теле живет дух. <…>
В период Гражданской войны на Дону белогвардейское командование признало эту силу и
