Брно. Штетин — это неожиданность. Двое из моих спутников едут в Сталинабад. Один из них — парт[ийный] работник, зовут его Иван Архипыч; он из Ср[едней] Азии направляется на работу в Молдавию. От него я узнал, что в Ст[алинаба]де только один аэродром, находящийся недалеко от города, так что Виву отыскать будет нетрудно.
Неизвестно еще, идет ли наш вагон прямо до Сталинабада или в Ташкенте будет пересадка. Не хотелось бы этого...
Читаю «Peter the pilgrim», надо вспомнить английский. Вторая спутница — Анаст[асия] Федоровна — едет из Литвы, была на фронте.
Она рассказывает много интересного о том, как наши бойцы мстят немцам — не только солдатам, но и мирному населению. Бойцы, у которых погибли семьи и которые дали клятву отплатить за это, не обращают внимания на формальные приказы о лойяльном обращении с населением Германии.
— У меня погибли жена, дети, — говорил один боец. — Пока не убью двадцать немцев, не успокоюсь...
Командиры же «не замечают» того, что делают бойцы. Мотивировка простая: «их много, за всеми не усмотришь». Прав был Эренбург, когда писал, что Германия навсегда запомнит приход русских войск. Думаю, что его статьи во многом «подогрели настроение».
Пусть же немцы и немки в самом деле узнают, что такое война!
Сближение с Ив[аном] Арх[иповичем] Палшковым идет быстрыми шагами. Он уже обещал устроить мне комнату в сталинабад[ской] гостинице. У него большие связи, т[ак] к[ак] он был секретарем Дюшамбинского городского райкома партии. Человек он очень начитанный и сведущий, особенно в вопросах истории партии и совр[еменной] политики. Мы с ним просидели до 12 ч[асов] ночи в разговоре о мировой политике, о войне, об истории, литературе и т. д.
Он говорит, что мы обязательно будем воевать с Японией, что туда уехали Говоров и Мерецков. (Шиуков тоже мне на-днях говорил, что на Д[альний] Восток уехали большие полководцы). Мы обсуждали, как будут советивизированы соседние страны — Польша, Румыния, Болгария, Югославия... Пришли к выводу, что теперь этого не будет, но, возможно, случится в ближайшие 10–15 лет, когда мы усилимся и когда в этих странах появится (вернее, мы ее создадим) тенденция присоединиться к СССР.
Послал домой четыре открытки, но на одной из них забыл написать адрес. Покупал два раза по поллитра молока, купил за 60 р[ублей] 350–400 гр[аммов] сливочного масла, «питаюсь».
28. Ночь провел хорошо. Утром приехали в Куйбышев. На вокзале узнал, что наши войска соединились с войсками союзников и об этом было специальное сообщение, подписанное Сталиным, Черчиллем и Труменом. В каком районе они соединились, я не узнал.
Ив[ан] Арх[ипыч] недоволен. «Лучше бы нам одним взять Берлин, да побыть бы там с месяц! Мы бы оттуда все вывезли...»
Собирались итти слушать радио в 9 часов, но хорошо, что не пошли, т[ак] к[ак] поезд, нагоняя опоздание, значительно сократил стоянку. А его не видно было от вокзала, т[ак] к[ак] он был загорожен другими составами. Больше десяти человек отстали от поезда. Миленькое положение!
Дал своим спутникам читать «Волшебника» и «Чудесный шар». Через полчаса они уже спали... Нелестно для автора! В 12 часов ночи слушал в Чкалове сводку Информбюро. Сообщения очень хорошие. В Берлине взято 13т[ысяч] пленных и вне Б[ерлина] еще 15 тысяч. Взято 70 самолетов, 200 складов и вообще трофеи огромны. Взят ряд районов Берлина.
Мы долго беседовали. Мои спутники знают многое, что творилось в начале войны и что скрыто от публики. Они подтвердили предательство Павлова, который широко открыл фронт немцам. Он придумал для армии «летний кросс» и заставил всех бежать в одних трусах за 25 к[ило]м[етров] от границы, оставив там винтовки, боевую технику. Все досталось немцам. В Вильно были колоссальные взрывы боеприпасов, сгорело на аэродроме множество самолетов (данные, приводимые в моей книге, безусловно неверны — они преуменьшены во много раз!)
Впервые я вчера услышал о Власове и власовцах. Генер[ал]-лейт[енант] Власов — бывший офицер цар[ской] армии, в 37 г[оду] сидел, как оппозиционер, потом его восстановили. Он командовал 16-ой армией и послал на гибель десятки тысяч людей, если не больше. Палшков как раз служил в его корпусе и рассказывает, как он гнал на немецкие укрепления дивизию за дивизией — без поддержки танков и артиллерии. Создавались целые брустверы из мертвых тел, в которых живые прорубали амбразуры и проделывали проходы для войск... Жуткие, потрясающие факты...
Власов командовал больше года (если я не ошибаюсь), а потом перешел со своей частью на сторону немцев (он навербовал в нее кулаков и «бывших»). Его банды орудовали в Польше и Литве и сейчас еще в Литве «власовцев» очень много. Они называют себя «партизантами» и нападают на совхозы, на поезда. Автомобили, отправившиеся из городов, сплошь и рядом пропадают бесследно. Литовцы ненавидят русских и поляков. Они сотрудничали с немцами и помогали им уничтожать евреев, поляков, русских... Сейчас не хотят брать совет[ские] деньги. «Нам нужно немецкие марки» — заявляют они. Вообще Литва сейчас для наших — это боевой лагерь...
Возвращаюсь к Власову. Он состоит, оказывается, председателем «Комитета Освобождения России»!
Палшков много рассказывал о генерале Селиванове, который тоже угробил десятки тысяч людей — но не как изменник, а просто по глупости и неуменью воевать. Это «герой гражданской войны», который хотел перенести ее методы в современность (очень качает вагон!)
«Измена была по всему фронту» — говорят мои спутники.
29. Едем. Вокруг степи. Знакомая картина, которая прочно запечатлелась во время длинного путешествия в теплушке. Но теперь все это проносится во много раз быстрее... Я был бы вполне счастлив, если бы не беспокоила мысль о Виве.
Проехали утром Актюбинск, а вечером Челкар. Я много читал «Peter the Pilgrim»; уменье читать восстанавливается быстро. За день прочитал больше ста страниц.
Вечером разговаривали о снах. Анаст[асия] Федор[овна] Дунаева — ответ[ственный] ж[елезно]-д[орожный] работник (едет она из Вильно в С[талинаба]д за семьей) рассказывала случаи телепатии, которые очень пригодились бы Камиллу Фламмариону. Вот эти случаи.
Ее отец, страстно ее любивший, умер, когда ей было 14 лет. Она оставалась у гроба отца одна; на лице покойного было мрачное, хмурое выражение. Вдруг девочка явственно услышала голос отца:
— Дочка, сыграй мне «Похоронный марш» Шопена!
Она не удивилась, но играть не стала.
Ночью она услышала голос отца, повторявший ту же просьбу вторично.
Наутро, когда все из квартиры ушли, девочка проиграла «Марш».
Потом пришла мать и, взглянув на мертвое лицо мужа, удивленно воскликнула:
— Смотрите, у него разгладились морщины на лице!
— Я
