вниз.
Часть столов была занята обедавшей публикой. Направляясь к выбранному столику, я заметил, что хозяин и официанты оценивающе разглядывают меня. Стараясь выглядеть как можно более уверенным, я сел.
Мой столик обслуживал носатый официант пронырливого вида в очках. Еще раз внимательно осмотрев меня, он что-то сказал хозяину и снисходительно обратился ко мне: «Покажи-ка деньги, парнишка». Я, как умел, изобразил на лице наглую уверенность, вспомнив героев Кларка Гейбла, и посмотрел прямо в глаза носатому: «Ты с кем разговариваешь? Я плачу после обеда, а не до».
Мы молча смотрели друг на друга. Мои ноги под столом, как на старте, были готовы к немедленному бегству. Официант взглянул на хозяина, тот кивнул. Носатый снова повернулся ко мне и, смерив меня весьма неприязненным взглядом, стал излагать содержание меню.
Я заказал полный обед.
На первое была большая тарелка куриного супа с клецками из мацы. Никогда я не ел такого вкусного супа и едва сдержался, чтобы не допить остатки через край тарелки. Я видел, что проныра-официант не спускает с меня глаз.
Закуску он принес после супа, что нарушало обычный порядок блюд, но я решил не протестовать. На выбор были предложены фаршированная рыба и печеночный паштет. Я умял и то и другое.
После закусок мне пришло в голову выпить водки для аппетита, хотя с ним было все в порядке. Чем больше я ел, тем лучше себя чувствовал, и чем лучше себя чувствовал, тем больше хотелось есть.
На второе подали жареные ребрышки с картошкой. Пока я с ними управлялся, в ресторан вошел невысокий мужчина, который пел себя как-то неуверенно и нервно. Он робко присел за столик неподалеку от меня.
Проныра подошел к нему и поинтересовался наличными. Нервный посетитель что-то промямлил в ответ, и официант подал знак хозяину. Только сейчас, когда тот поднялся на ноги, я как следует разглядел этого здоровенного мужика, похожего на профессионального боксера. Он направился к столу в сопровождении типа со шрамом на лице, который, должно быть, служил вышибалой. Они нависли над маленьким оробевшим посетителем и потребовали показать деньги. Когда тот тоненьким голоском признался, что денег у него нет, вышибала схватил его за плечи, приподнял и залепил несколько затрещин. Хозяин придержал стол, чтобы тот не опрокинулся, а пронырливый официант заново расставил приборы. Через несколько секунд вышибала схватил беднягу за шиворот и вышвырнул из ресторана.
Я понимал, что и со мной такая же развязка неизбежна, и решил идти до конца. Заказал и быстро съел вторую порцию ребрышек, уже с трудом нашел место для слив и изюма со сливками. Теперь, ковыряясь ложечкой во фруктах, я обдумывал свои шансы и возможности. Пронырливый официант явно меня невзлюбил и только ждал случая, чтобы подтвердить свое первоначальное мнение обо мне. Я встал и направился в уборную.
Глянув в выходившее на улицу окошко уборной, я заметил топтавшихся на тротуаре двух подозрительных типов. Я вернулся к своему столику и стал доедать десерт, который мне больше не казался таким уж вкусным. Посмотрев на угрюмое лицо хозяина, я понял, что до развязки остаются считанные минуты. Я вновь отправился в уборную, и вновь выглянул в окно, возле которого дежурил теперь только один тип. Что ж, маленький шанс лучше, чем никакой, подумал я и, забравшись на унитаз, через окно полез наружу. Когда мне это удалось и я спрыгнул на землю, передо мной вырос хозяин в сопровождении тех двух подозрительных типов. Я туг же получил от него мощный удар в живот, после чего те двое взялись за меня и избили так, как не били даже немцы. Когда они наконец отпустили меня, я с трудом поднялся на ноги. Мой лучший костюм был изодран в клочья, изо рта и носа текла кровь. Ковыляя домой, я, несмотря на боль, улыбался. Увидев меня, домашние пришли в ужас, но когда я рассказал, что получил на обед, даже мама тоже заулыбалась.
Глава 5
Зимой нацисты начали забирать людей. Из домов и с улиц. Поначалу посылали в трудовые лагеря, позже большинство задержанных отправляли в лагерь смерти Треблинка.
В относительной безопасности были сотрудники немецких предприятий с подтверждающими документами. При облавах и проверках немцы хватали тех, у кого таких бумаг не было. Периодически они выпускали новые рабочие документы, а старые отменяли, после чего начинали забирать евреев «не того сорта». Всякий раз, когда нацисты заменяли выдаваемые обитателям гетто «охранные» бумаги, следовали облавы на одну из незащищенных групп и отчаянные попытки людей достать, купить, найти любой ценой документ о принадлежности к тем, кого немцы пока не трогали Жители гетто сходили с ума, пытаясь угадать, какой немецкий документ надежнее, дает больше шансов на спасение. Можно сказать, что вся нацистская «система» классификации евреев, разделения их на группы служила одной лишь цели: вызвать панику и наивную веру, что «это случится не со мной, а с кем-то другим».
До поры до времени «это» случалось не со мной Но в марте 1940 года мое везение кончилось. Ранним утром к нам ввалились эсэсовцы вместе с полицией и схвати ли меня, прежде чем кто-нибудь понял, что происходит.
На улице меня толкнули к кучке испуганных ребят из нашего квартала и куда-то повели. Охранники-эсэсовцы молчали, только время от времени подгоняли нас. Взглянув на них, я вдруг почувствовал, как меня охватывает ужас. Впервые я подумал о смерти.
Нас привели на Мурановскую, большую площадь на краю гетто. Установленные немцами прожекторы слепили согнанных сюда людей резким белым светом. В толпе царил хаос, тысячи растерянных подростков и стариков испуганно сгрудились на площади.
Вскоре после прибытия нашей группы эсэсовцы начали сортировать арестованных. Это добавило суматохи и неразберихи: подростки не хотели разлучаться с родными, цеплялись за своих отцов и старших братьев. Но немцы установили разграничительные линии между отсортированными группами, избивали прикладами не желавших подчиняться, и отбор пошел быстрее. Закончился он перед самым рассветом. Я оказался в толпе, в которой было ровно шестьсот человек: эсэсовцы тщательно пересчитывали евреев каждой группы и на каждую выписывали сопроводительные документы. Солдаты окружили нас и куда-то повели.
Всю дорогу я был переполнен ощущением нереальности происходящего. Мне по-прежнему было страшно, но леденящий ужас уступил место неверию в то, что это действительно случилось, что это происходит со мной.
Пройдя около одиннадцати километров, мы оказались у пригородной железнодорожной станции, где нас запихнули в теплушки Позже я узнал, что правила предписывали помещать по сто евреев в каждый вагон, но в тот раз
