устойчивой, продолжительной, не распространилась бы по всей стране, если бы не тайная терпимость той группы населения, которая, возможно, и не одобряет насилие и запугивание, но все же презирает тех, кого ненависть избрала своим объектом. Они сами не ненавидят. Они
позволяют ненавидеть. Им, видимо, просто все равно, им так удобно. Они не любят вмешиваться или активничать. Не хотят пачкаться в этих дрязгах. Они хотят сохранить спокойную повседневную жизнь, чтобы им не мешали никакие невзгоды.
К ним относятся прокуроры, которые неохотно проводят расследования, когда речь идет о нападениях на беженцев, или их жилища, или на геев; чиновники, которые достоверными свидетелями считают в основном немцев, а прочих даже не расспрашивают о том, что они видели или слышали. К ним относятся все те люди, которые хотя терпеть не могут евреев, мусульман или цыган, однако не решаются открыто выражать свое отношение. Они аккуратно формулируют свою неприязнь: это не слепая ненависть, это тихая забота. Они говорят о том, что те, кто нападает на дома беженцев или на журналистов, те, кто бьется против «элит» или против «Вашингтона», – не просто социальные маргиналы, что к ним надо относиться с пониманием, что их чувства не должны быть снисходительно проигнорированы.
Ненависть в Клаузнице-явление не маргинальное. Эта ненависть давно зреет в обществе, ее готовят, терпят, подпитывают, с ней соглашаются, ее оправдывают. Для этого много не нужно. Для этого понадобится лишь небольшая девальвация или сомнение в правах тех людей, у которых прав и так меньше всего. Для этого нужно лишь недоверие между мигрантами и чиновниками, жесткие меры контроля над цыганами со стороны отдельных сотрудников полиции, открытое или тихое узаконенное издевательство в отношении трансгендеров, слухи о «гей-лобби» или критика в адрес Израиля вроде «что-то там нечисто». Именно эта мощная смесь из практик и привычек, из изречений и шуток, из мелких колкостей и тупых грубостей кажется вроде бы случайной и безобидной, а между тем она способна уничтожить любого.
Это не ненависть. Это не физическое насилие. И тот, кто так поступает, вряд ли думает, что с орущими толпами на улице его что-либо объединяет. Но из-за тихого терпения или молчаливого одобрения ширится пространство, в котором люди, не соответствующие общепринятой норме, не чувствуют себя в безопасности, вообще не чувствуют себя людьми. Так в обществе формируются пространства, непригодные для существования, нежелательные для многих. Там перестают замечать тех, кто верит иначе, или любит иначе, или выглядит иначе. Они становятся невидимыми, как будто они не люди из плоти и крови, как будто не отбрасывают тени. И везде, где несоответствующих норме втаптывают в грязь, где никто им не помогает, где перед ними никто не извиняется, где их превращают в чудовищ, – везде возникает соучастие в ненависти.
Кстати, есть еще одно видео. Оно было записано позже. Одним из беженцев. Виден только фрагмент изображения в центре, правый и левый края размыты. Этот эпизод показывает, что вызывает чужая ненависть у тех, против кого она направлена. На полу в автобусе сидит одна из женщин, укутанная покрывалом, она кричит и плачет. Снова и снова бьет себя по коленям обеими руками. Женщина помоложе пытается ее успокоить. Но та не успокаивается. Они не в силах более сдерживать свой страх, все накопившееся отчаяние. Это отчаянные, неконтролируемые рыдания, плач без остановки.
Камера оборачивается, и мы видим другое пространство, видимо, это жилье, куда в итоге разместили беженцев из автобуса[46]. Там они сидят на полу или на стульях за маленьким столом, немые, измученные, они прислоняются к стенам или друг к другу, очевидно в шоке: их долгий побег до сих пор не вывел их из радиуса насилия, они до сих пор не прибыли в то место, где могут отдохнуть, где им больше не нужно бояться, где им наконец разрешено жить без страха. Все молчат, только эта женщина плачет в отчаянии.
Что случилось с ней и другими пассажирами из автобуса в ее родных странах, мы не знаем. Можем только догадываться, что они испытали на войне и в изгнании в Ливане, Иране, Афганистане или Сирии. От чего бежали, кого им пришлось оставить, какие кошмары мучают их по ночам, – в этом видео мы об этом не узнáем. Но то, что им пришлось пережить здесь, – это позор, и об этом знают все, кто видел эту запись и кто не воспринимает беженцев как проекцию собственных страхов.
Но есть и другая история из Клаузница. О других людях, не о тех, кто утверждают, что они «народ». Они не принадлежат к тем «Мы», которые объединяются в ненависти и воплях, и поэтому этим другим не уделяют так много внимания. Вокруг них не собрался большой форум, их не окружала толпа единомышленников. Но они тоже – часть Клаузница. Если хотите услышать их историю, сперва придется их найти. Они тихие, не то что ненавистники. К этим тихим людям Клаузница относится Даниэла (фамилию просила не называть).
Кого-то интересует ее точка зрения? Даниэла даже удивляется. После переписки по электронной почте она соглашается на длительный телефонный разговор, в котором описывает, как пережила тот вечер в Клаузнице. Днем ранее несколько членов местной организации, опекающей беженцев, думали, как лучше приветствовать вновь прибывших. Что они скажут новым беженцам, как будут их встречать, рассказывает Даниэла. Они принесли в качестве небольшого знака внимания фрукты к центру размещения беженцев в Клаузнице, подготовили какие-то слова. Вместе с другими волонтерами Даниэла наблюдала за происходящим из приюта, куда должны были переехать беглецы. Там они были в безопасности. На Даниэлу и ее коллег уже нападали, пока на словах. Она рассказывает, что одной женщине из волонтеров в тот день угрожали поджечь дом.
Даниэла видит, как на улице собирается протестующая толпа. Она не присоединяется к ним, хотя и знает их. Она остается на расстоянии. Это соседи из Клаузница. Отцы семейств. Некоторые привели детей, как будто запугиванию беженцев надо учить с детства. Даниэла видит из приюта, как появляется трактор и перекрывает дорогу примерно в 50 метрах от убежища. «У нас было дурное предчувствие. Мы растерялись. Было ясно: затевается что-то недоброе». В конце концов, когда приезжает автобус, ситуация обостряется, все больше людей выстраиваются перед беженцами и с ненавистью орут и скандируют, Даниэла не видит никаких «специалистов по грабежам и кражам», никаких «захватчиков», «чужаков», которые угрожают «нашим женщинам». Она видит людей, которым угрожают. «Я видела страх на лицах. Мне было так жаль беженцев».
На собрании в спортзале Клаузница еще в январе обсуждались условия
