роботизации производства, о которых сейчас много пишут, приближают
посттрудовое общество, что позволит рано или поздно претворить в жизнь марксистскую мечту о «царстве свободы»[206]; 2) переход от материальной экономики к преимущественно производству услуг и идей[207] (концепций, теорий, дизайнов, художественных произведений, инженерных решений и т. д.) подразумевает перспективу
коммунизма знаний[208]. Складывается утопическая картина: работают роботы, а люди занимаются свободной
творческой деятельностью, ведь знания и идеи легко распространять бесплатно, а, пользуясь ими, мы их не исчерпываем, а приумножаем. Пути достижения такого состояния могут быть самыми разными: от постепенного сокращения рабочей недели до выплат безусловного базового дохода. Разумеется, необходима и реализация типичных социал-демократических стратегий: борьба с экономическим неравенством, активное развитие социальной сферы и т. д.
У данного мировоззрения есть уязвимость, связанная с односторонней трактовкой творчества как коллективного процесса, порождающего изобильные нематериальные блага. Это не совсем так. Творческий человек не только производит изобильные блага, но и свою индивидуальность, исключительность. Творчество позволяет самовыражаться через поиск выгодных отличий от других. Если знания и идеи действительно изобильны, то неизобильно (даже дефицитно) внимание[209], за которое люди борются, играя в статусные игры. Даже если завтра наступит материальное изобилие, люди вряд ли перестанут пытаться возвыситься над другими; они не прекратят демонстрировать нетривиальную красоту, креативность или эпатаж. Это уже происходит в социальных сетях, ставших для большинства населения «параллельной реальностью», где они обитают (мысленно находятся) немалую часть своего времени. Для конкурентной борьбы необязательны и деньги: внимание, измеряемое в подписчиках, лайках и репостах, уже стало валютой или же непосредственным благом, позволяющим испытывать удовольствие от популярности или собственноручно сконструированного образа «себя» (известно, например, что дофамин играет ведущую роль в процессе восприятия лайков[210]). Как отмечает Г. Франк, «внимание окружающих – самый непреодолимый из наркотиков. Его получение затмевает получение любого другого вида дохода. Вот почему слава превосходит власть и почему богатство затмевается знаменитостью»[211]. Мы, таким образом, можем представить движение к посткапитализму не как борьбу всех эксплуатируемых и угнетенных за справедливость и равенство, а как расширение индивидуализма, переход конкурентной борьбы преимущественно в сферу нематериального.
Сегодня все больше авторов, среди которых как журналисты и социальные теоретики, так и физиологи склонны признавать, что люди – статусные[212] существа. В мозге человека есть универсальные механизмы, побуждающие его конкурировать с другими за более высокий статус. Выгодное положение в социальной иерархии коррелирует с хорошим здоровьем и ощущением счастья, а низкий статус связан со стрессом. Как отмечает Л. Г. Брюнинг, основательница Института нашего внутреннего животного/ млекопитающего (Inner Mammal Institute) и почетный профессор менеджмента Калифорнийского государственного университета, аппетит к социальному господству более первичен, чем стремление к еде и сексу. Человек всегда находится в поисках серотонина, выделяемого в моменты, когда он ощущает свою «статусную уверенность», и данный гормон высвобождается короткими рывками, поэтому всегда нужно делать больше, чтобы получить больше, то есть гонка никогда не заканчивается. Каждый жаждет быть в центре внимания, но должен жить в мире, в котором семь миллиардов других жаждут того же[213].
Природа человека такова, что, даже если «объективные» основания для конкурентной борьбы за статус исчезнут, люди придумают искусственные ограничения, преодоление которых позволит выделяться победителям (что мы видим по различным массовым сетевым ролевым играм в жанре MMORPG[214], где борьба за статус ведется в симулируемой реальности). Опрос 1500 сотрудников одной британской компании показал, что 70 % людей предпочитают статус деньгам, то есть готовы согласиться скорее на более статусную должность, чем на повышение зарплаты[215]. Люди повышают свой статус даже тогда, когда демонстрируют внешне альтруистическое поведение: исследование 11 672 случаев донорства органов в США обнаружило, что только 31 пожертвование было анонимным[216]. «Предельная полезность денег и власти может снижаться, – отмечает писатель и историк культуры, моды и музыки В. Дэвид Маркс, – но достижение статуса заставляет нас хотеть большего»[217].
Свободу от «материального» можно трактовать и как свободу от капитала, привязывающего рабочего к системе разделения труда, волей-неволей заставляющей его чувствовать себя частью массовой производственной машины и, стало быть, класса. Теперь каждый может быть автором (то есть «средством производства») сам по себе, без принадлежности к трудовому коллективу. Добавим сюда технологический контекст: новейшие коммуникационные технологии (А. Бард и Я. Зодерквист все же были правы насчет большого значения интернета как фактора становления посткапиталистического общества, но ошиблись в конкретике прогноза) позволяют выкладывать в сеть результаты творчества (от научных достижений до фотографий в Instagram[218]) и бороться за внимание миллионов людей во всем мире.
В итоге мы наблюдаем целую посткапиталистическую вселенную, в рамках которой люди созидают сетевых «себя», борются за внимание и делают это не только ради денег, но и ради удовольствия от статуса. Говоря слово «посткапиталистическая», мы не имеем в виду, что успех в социальных сетях никак не обусловлен коммерческими интересами или миром капитала (особенно рекламой в рамках «индустрий аутентичности»[219]). Но мы отрицаем посыл, согласно которому между капитализмом и тем, что последует за ним, должна быть какая-то сущностная пропасть. Подобно тому, как в эпоху становления капитализма обычным делом был компромисс между частью буржуазии – ее торговой и финансовой верхушкой – и земельной аристократией, сегодня люди, борющиеся прежде всего за творческую самореализацию и привлечение внимания, сотрудничают с капиталистическими элитами. «Общество достижений»[220], о котором пишет известный немецкий философ Бен-Чхоль Хан, совсем необязательно должно быть буржуазным, ибо категория «достижение» не сводится к категории «накопление путем эксплуатации наемного труда», а нарциссизм, спровоцировавший «агонию Эроса»[221], не является атрибутом исключительно капитализма. Критика чрезмерно поверхностной «позитивности»[222], перехода от «нарративов к сторителлингу»[223] напоминает попытку перевести «ответственность за эгоизм» с индивидов на большие социальные силы, что приближает социальную теорию к статусу теорий заговора (нами всецело манипулируют «надзорные» медиа, Big Tech и пр., самореализация в сети исключительно ради денег и т. д.). Вместо этого можно допустить, что никакого всепоглощающего Большого Капитализма не существует, а многие «негативные» социальные трансформации могут быть подвергнуты лишь морализаторской критике, апеллирующей к неким высоким ценностям и целям (правда, часто без какой-либо конкретизации и детализации этих целей). Тенденции, связанные с переходом к массовому «производству личностей» настолько широки, что многие авторы стали говорить о тотальной селебритизации культуры. Исследователь социальных медиа К. Колпинец пишет, что популярность социальных медиа привела к всеобщей озабоченности «лицом и телом мечты», «путешествием мечты», «квартирой мечты», «отношениями мечты», «работой мечты», чтобы все это формировало притягательный образ в соцсетях (привлекало
