как сидел в средней школе, повторяя мнемоническую фразу «to assume is to make an ass out of u and me» (допущение — это сделать из нас с тобой ослов). При условии, что все остается неизменным, именно так должна работать экономика.
Но на чем основано это предположение о равенстве?
В случае экономических интервенций в Африке неоднократно предполагается, что все государства имеют равную экономическую мощь в мире. Предполагается, что у них одинаковые стимулы для регулирования торговли и одинаковая власть для реализации этих правил. Предполагается, что у предприятий одинаковые стимулы для управления спросом и предложением и одинаковая власть для реагирования на эти меняющиеся силы. Предполагается, что у людей есть потребности и желания как у потребителей и одинаковая власть для покупки или бойкота. Если эти предположения верны, то применяемый экономический принцип будет успешным. А что не принимается во внимание, так это роль политики, культуры и власти в формировании африканских экономик.
Эти западные предположения — и их последствия для Африки — являются темой этой книги.
За последние 200 с лишним лет, несмотря на свои благие намерения, люди, которые вмешивались в дела Африки, вводя политику по борьбе с рабством, бедностью и отсталостью, неоднократно сталкивались с препятствиями из-за своего фундаментального непонимания того, откуда взялось богатство Африки, как рабство было связано с развитием ( ) и как сбалансировать создание богатства и экономический рост с развитием для всех.
К концу XVIII века рабство было системой, которая пронизывала многие различные аспекты атлантической экономики. Вмешательство в работорговлю было не простым делом, даже если оно было оправдано с моральной точки зрения.
Если, например, мы хотим отказаться от использования ископаемого топлива, существует множество идей о том, как это можно сделать. Мы могли бы обложить корпорации, занимающиеся ископаемым топливом, налогами, которые привели бы к их исчезновению, или стимулировать людей переходить с бензиновых и дизельных автомобилей на другие виды транспорта. Построить атомные электростанции. Сократить индивидуальное потребление ископаемого топлива. Запретить разведку нефти и газа. Список можно продолжать. И каждый из этих подходов решал бы проблему с другой точки зрения: что с большей вероятностью приведет к изменениям — индивидуальное поведение, действия корпораций или национальные или международные законы?
Учитывая, насколько ископаемое топливо прочно вошло в механизмы современной глобальной экономики, становится очевидным, что «запрет ископаемого топлива» гораздо сложнее, чем предполагает простая посылка. Инфраструктура ископаемого топлива окружает нас повсюду — в автомобилях, пластмассах, самолетах, отоплении наших домов. Компании, работающие с ископаемым топливом, также обеспечивают работой миллионы людей по всему миру, которые зависят от этих компаний в плане своего существования. А сами корпорации, работающие с ископаемым топливом, вложили огромный капитал — зачастую деньги пенсионных фондов или благотворительных фондов — в свое будущее развитие. Таким образом, юридическая отмена ископаемого топлива привела бы к концу глобальной системы в том виде, в каком мы ее знаем.
Это не обязательно является проблемой. Некоторые люди действительно хотят положить конец глобальной системе, какой мы ее знаем. Но поскольку они не составляют большинства, эффективное исключение ископаемого топлива из экономики при сохранении ее текущего темпа является целью большинства политиков, которые пытаются что-то сделать с изменением климата. Могут ли они сделать переход на альтернативные источники энергии выгодным для потребителей? Как быстро и с каким уровнем стимулирования? Могут ли они найти другим работникам, занятым в сфере ископаемого топлива, другую работу? И могут ли они поддерживать рост активов за счет новых инвестиций в альтернативные источники энергии?
Когда речь шла об отмене работорговли и рабского труда, должны были быть заданы аналогичные вопросы. Но они не были заданы. И одна из главных причин, по которой они не были заданы, заключается в том, что многие противники рабства (например, в Великобритании) ассоциировали рабство с далекими плантациями Вест-Индии или юга США: они не осознавали вклад рабства в свою собственную экономику. Аболиционисты, которые проводили кампанию против потребления сахара, произведенного рабским трудом, видели конкретную связь между товаром, который они потребляли, и рабством, которое его производило, но не видели, как рабство коренным образом изменило мировую экономику.
Вместо этого политики, гуманитарии и бизнесмены пытались исправить несправедливость рабства, не затрагивая вопрос о том, как оно стало неотъемлемой частью всех аспектов внешних и внутренних систем Атлантической Африки. Хотя Великобритания и Франция выплатили компенсацию своим рабовладельцам (частично признав значение рабства для своей экономики), рабовладельцы в Африке компенсации не получили, поскольку считалось, что работорговля принесла Африке смерть, разрушение и коррупцию и нанесла континенту неизлечимые раны, которые могли быть исправлены только вмешательством виновных, но раскаявшихся белых людей ( ). И, что особенно важно, сами порабощенные люди никогда не получали компенсации ни в Америке, ни в Африке.
Когда в начале XIX века атлантическая работорговля была официально отменена, европейские политические экономисты обратили свое внимание на изучение взаимосвязи между рабством и отсталостью Африки. Некоторые выдвигали предположение, что работорговля породила в Африке хищническую элиту, которая вела войны и нападала на соседей в поисках пленников, которых можно было продать для получения дохода и «подарков», раздаваемых работорговцами. Другая теория гласила, что африканцы стали настолько зависимыми от «бесполезных» вещей, которые продавали им работорговцы, что у них не было другого выбора, кроме как продолжать. Большинство согласилось с тем, что экономические стимулы, предлагаемые работорговлей, исказили экономику, отвлекши ее от «производительного» труда, такого как сельское хозяйство и производство.
Идеалистические экономисты и гуманисты приезжали в Африку, вооруженные своими идеями. Идеи о росте, о долгах, о безработице, о расширении экономических прав и возможностей женщин, об инфляции, об индустриализации, о торговле, о неравенстве, о самодостаточности и об экономическом управлении. Но их представления об экономике Африки основывались на предположении, что при прочих равных условиях африканские экономики будут функционировать так же, как европейские. (Неважно, что во многих случаях европейские экономики не функционировали. И уж точно не одинаково хорошо для всех).
То, что произошло дальше, было частью очень медленного процесса, в ходе которого постепенно, в течение чуть более века, и особенно между 1885 и 1960 годами, европейцы получили политический и экономический контроль почти над всем африканским континентом. Как это произошло, было предметом огромного количества исследований и дебатов среди историков. Большинство людей, вероятно, имеют смутное представление о том, что работорговля и империализм в Африке были каким-то образом связаны. И в определенном смысле это верно. И работорговля, и империализм были эксплуататорскими экономическими отношениями, которые не приносили пользы большинству африканцев и помогали создавать богатство для значительного меньшинства европейцев.
