последних страницах романа героиня встречается с самим ухронистом, «человеком из высокого замка». И в этот момент всё переворачивается, всё происходит так, как если бы миром книги был реальный мир, а японская Америка сама оказалась ухронией. Книга пророчеств подтверждает нечто большее, чем просто возврат к реальности или финальный кульбит: бесповоротное погружение в хаос потенциальных сценариев, где все возможности сосуществуют, взаимопроникают, то поддерживая друг друга, то вступая в противоборство. Реальность стирается, уступая место иллюзии, пронизывающей позднее творчество Дика: симулякры, вложенные друг в друга, словно матрешки, упраздняют реальный мир, или, точнее, сами и есть единственный реальный мир.
Ведь ухрония – всего лишь один сценарий из многих, уникальная траектория, порожденная индивидуальным сознанием в результате произвольного выбора. Да и мир, в котором мы живем, не стоит большего.
Подобное озарение приходит от безразличия. Как правило, в основе литературной ухронии лежит мечта: история должна быть такой – и никакой другой. Жоффруа вряд ли нашел бы утешение в мысли о множественности исторических миров: он видит только два – дурной, где Наполеон побежден, и хороший, где он победитель. Он страдает оттого, что живет в дурном, лелеет свое страдание, воображая хороший, и равная вероятность бесконечного числа прочих миров его не касается. И наоборот, когда у тебя, подобно героям Дика, подобно самому Дику, нет интереса к действию, как нет и сожалений, ибо знаешь, что всё суета и, какой бы оборот ни приняла история, одно останется неизменным: человек страдает, любит напрасно и в конце умирает, – вот тогда ты, пожалуй, острее чувствуешь множественность альтернативных сценариев. Один не лучше другого, и каждый имеет право быть.
Это чувство может звучать трагически, как у Дика, а может напоминать эйфорию: свободный от желаний, порхаешь с ветки на ветку древа возможностей, ни на одной не присядешь. Его может породить как мировая скорбь, так и насмешливая ирония.
Именно в этом последнем ключе отличился Андре Моруа, видевший себя, пожалуй, французским Честертоном и отважившийся на более смелые опыты в спекулятивной прозе, чем принято думать. Его «Фрагменты всемирной истории» (1928) представляют собой любопытный учебник по истории будущего, а «Если бы у Людовика XVI…» – не что иное, как ухрония.
Вначале опубликованная в английской антологии, а затем включенная во французский сборник «Мечты, которые я передаю вам», эта новелла повествует о восхождении в рай одного старого историка, недавно скончавшегося. И поскольку «рай для ученых состоит в том, чтобы вечно продолжать свои исследования в мире, где все документы подлинные, все источники достоверные и все свидетели воскресли», архангел приводит его в «Архивы неосуществленных возможностей», гигантскую библиотеку, где все названия книг начинаются словами «если бы». Историку, специалисту по Французской революции, попадает в руки книга «Если бы у Людовика XVI была хоть капля твердости» – в результате мы получаем довольно банальную ухронию, в которой король, отказавшись созывать Генеральные штаты и всецело доверившись мозговитому Тюрго, благополучно правит до 1820 года. Однако книга, где Наполеон вовсе отсутствует, а Бонапарт, если поискать в указателе, значится как «молодой корсиканец, не оставивший заметных следов, но нрава пылкого и благородного, погибший на паперти церкви в Бастии во время местного бунта 3 сентября 1796 года», книга эта – всего лишь одна из бесконечного числа прочих, и каждая из них развивает свою вариацию на тему «если бы». Развилки неравнозначны: в разделе «Если бы Франция…» можно найти, к примеру, как «Если бы Дагобер…», так и «Если бы Пьер из города Дарнеталь близ Руана…».
На самом деле, эти неисчерпаемые архивы названы весьма неудачно. Потому что возможности, которые они хранят, не реализованы с точностью до одной для каждого из допущенных сюда усопших, поскольку каждый является из своей особенной вселенной. Но в глазах небесного библиотекаря реализованы они все, и все для него равны. Согласно этой подкупающей теории, ухрония – вовсе не мираж, а скромный очерк бесконечной реальности, прижизненный взгляд исподтишка на полки библиотеки, доступ к которой люди, запертые в своем мире, получают, лишь расставшись со своим жалким историческим бытием. Проиграть битву – значит выиграть ее в другой книге этой библиотеки.
Восхищенный историк хочет заглянуть в будущее. «О, – отвечает архангел, – все наши книги обрываются на сегодняшнем дне. Бог оставляет каждому живому существу право и заботу создать день завтрашний».
Весьма элегантное решение проблемы свободы воли. Если всё может случиться, значит, всё и случается. Человек принимает все возможные решения; нет истории (подлинной) с одной стороны и ухронии (ложной) с другой, есть лишь бесконечность параллельных вселенных, созданных через реализацию свободы воли и подчиненных каждая своему детерминизму. Разумеется, люди воспринимают именно детерминизм, переживая его как принуждение, но с точки зрения архивариуса единственной реальностью является их свободная воля и неисчислимые развилки, которые она создает. В тоннеле нашей жизни на каждом шагу открываются съезды, ведущие в другие тоннели, и мы сворачиваем во все без исключения. Показать нам несколько таких развилок, когда они уже позади, убедить нас в том, что мы и по ним прошли, – вот что становится возможным при переходе от ухронии к идее параллельных вселенных. Если первая – чистое сожаление, то вторая – слабое утешение. Потому что, даже если мы числимся во множестве книг, читаем-то мы одну-единственную, и с нашей точки зрения – небесная нас не особо волнует, – победа всегда остается за историей.
Кстати, по поводу истории. Я не стану останавливаться на параллельных вселенных, предвидение которых сродни некому воплощению (отчаянному или развлекательному – часто одно сопутствует другому – и всегда безразличному) той более тяжелой и сгущенной тоски, которую мусолит ухрония. Не буду описывать такие воображаемые территории (ведь параллельная вселенная, как и утопия, разворачивается скорее в пространстве, чем во времени), как Бригадун и Шангри-Ла из мюзиклов, Едгин[24] Сэмюэла Батлера, исторически сомнительная Трансильвания из фильмов ужасов, Сильдавия и Бордурия Эрже или Карония Рено Камю[25]. Прежде чем перейти к урокам, которые мы можем извлечь из ухронической точки зрения в повседневной жизни, я бы предпочел вкратце обсудить ее возможную пользу для историка.
Приступая к этой работе, я лелеял смутную надежду предложить маргинальный способ прочтения истории в зеркале ухронии. К этому меня подталкивал пример утопии. Вдохновляясь этимологией, я считал, что «хронология ухронии» станет достойной парой «топографии утопии», что встреча этих двух аберраций сможет очертить контур отражения некоего «в другом месте и по-другому», которое сделалось бы неотступным спутником исторического воображения.
Меня постигло разочарование: отрицательная приставка – единственное, что роднит ухронию с утопией. При этом утопия гораздо менее обделена содержанием: в нее издавна вкладывали мечты, одновременно волновавшие разные культуры. Города, институты и люди, которых она порождает, озаряют города, институты и людей, которые ее порождают. Более того, утопия не просто выступает свидетелем, она
