допускает и уважает различные виды мировоззрений, различные религиозные или политические убеждения. Тогда и я могу спокойно принять те формы жизни или самовыражения, которые лично мне неблизки. Меня никто не раздражает. Никто не пугает. Напротив, меня радуют самые разные ритуалы или праздники, практики и привычки. Веселятся ли люди на парадах барабанщиков и трубачей или на гей-парадах в Кройцберге, участвуют ли в фестивалях Вагнера в Байройте, радуются ли жизни на матче футбольного клуба «Унион Берлин», верят ли в непорочное зачатие или в то, что расступилось Красное море, носят ли кипу или кожаные брюки, или одежду противоположного пола – живое и уважаемое разнообразие других защищает и мою собственную индивидуальность. Таким образом, «призыв к нечистоте» не является просто «разумной», рационалистической доктриной о разнообразии светского общества, как бы разумен ни был этот аргумент. Мне кажется более важным подчеркнуть и аффективный аспект: культурное, религиозное или сексуальное разнообразие означает не потерю чувства принадлежности или эмоциональной стабильности, но, наоборот, их приобретение. В открытом либеральном обществе социальной привязанности, консолидации и единства не меньше, чем в закрытом монокультурном сообществе. Это как раз и есть аффективная связь в обществе, которое защищает и гарантирует мое индивидуальное своеобразие и мировоззрение, даже если они не мажоритарны, старомодны или новомодны, странны или безвкусны. Общество, которое определяет себя как открытое и инклюзивное и постоянно само себя с сомнением спрашивает, в достаточной ли степени оно таковым является, такое общество вызывает доверие и более защищено от любого нападения или отчуждения.
Настоящий плюрализм означает взаимное уважение к индивидуальности и уникальности каждого. Мне не нужно жить или верить так же, как и всем остальным. Мне не нужно разделять убеждения других. Никто не обязан мне нравиться или быть для меня понятным. В этом тоже состоит колоссальная свобода действительно открытого, либерального общества: никто не обязан никого любить, но мы все позволяем друг другу сосуществовать такими, какие мы есть. Сюда же относятся и религиозные представления, которые, возможно, кажутся иррациональными или непонятными. Субъективная свобода включает в себя собственные мировоззрение и образ жизни, которые могут отличаться от большинства других в открытом обществе, а также могут быть и менее традиционными или атеистическими. Светское понимание государства отнюдь не означает предписанный атеизм для всех граждан. Важно вот что: чем менее мажоритарно-гомогенным, менее однородным, менее «чистым» видит себя общество, тем меньше его граждане вынуждены «впихивать» себя в какую-либо идентичность.
Мы забыли: лексикон инклюзивного открытого общества все чаще вытесняется и пропадает. Мы должны снова по буквам произнести и выучить, что означает существовать во множественном числе. Если мы хотим, чтобы наше сосуществование имело смысл – и не только для тех, кто ест свинину, но и для всех, – тогда мы должны найти язык, практику и образы для этого плюрализма. Не только для тех, кто всегда был виден и желателен, но и для тех, чей опыт и перспективы всегда замалчивались.
Возникают ли в таком плюралистичном обществе конфликты? Да, конечно. Будет ли различная культурная или религиозная парадигма? Разумеется. Но для этих конфликтов между религиозными требованиями и компромиссами, которые светское плюралистское общество, в свою очередь, требует от верующих, нельзя найти жестких общепринятых формул. Скорее каждый отдельный конфликт вокруг каждой отдельной практики нужно рассматривать конкретно, чтобы оценить, почему этот ритуал, эта практика важны для религии? Чьи права могут быть нарушены или ущемлены? Применяется ли насилие в отношении человека? По какому праву можно запретить такую практику? Это сложные философские и юридически дебаты о том, на каких основаниях религиозная практика может публично утверждаться в светском обществе и на каком основании ее можно ограничить или запретить. Вопросы о границах свободы вероисповедания, отношения секуляризма к демократии все еще требуют решительных публичных обсуждений. Да, это утомительно, и за этим неминуемо последуют юридические запреты определенных практик или ритуалов, несовместимых с конституцией (например, принудительные браки несовершеннолетних). Но искусство компромисса является ядром демократической культуры. Компромиссы не ставят под угрозу демократию, они подтверждают ее как процесс обучения, открытый для нового опыта и освобождающий. Предполагается, что каждый верующий несет ответственность не только перед своей верой, но также и перед светским многообразным обществом. Предполагается, что каждый верующий научится различать частные, индивидуальные ценности, которые не подлежат обобщению, и основные нормы, применимые ко всем независимо от веры или убеждений. Таким образом, светское общество проверяет, насколько оно светское на самом деле. И не предпочитает ли некоторые учреждения или законы одни конфессии другим. Чтобы выдержать эти практические и юридическо-философские конфликты и добиться применения их результатов, нужна определенная степень уверенности в процессах демократии.
Демократическое общество – динамичный, способный к обучению порядок, и это предполагает индивидуальную и коллективную готовность признавать индивидуальные или коллективные заблуждения, исправлять историческую несправедливость и прощать друг друга. Демократия – не просто диктатура большинства, она предоставляет возможность не только решать и избирать, но и обсуждать и взвешивать. Демократия – порядок, в котором нужно и можно постоянно корректировать то, что было недостаточно справедливым или недостаточно инклюзивным. Для этого нужна культура ошибок, культура общественных дискуссий, традиция не только взаимного презрения, но и взаимного любопытства.
Осознание ошибок в собственном мышлении и действиях столь же естественно для политических деятелей, как и для СМИ или гражданского общества. Взаимно прощать друг друга – входит в моральную парадигму живой демократии. Такие структурные условия, как привычки общения в социальных сетях, к сожалению, все чаще препятствуют дискуссионной культуре, требующей время от времени признавать свои ошибки и просить прощения.
В своей лекции о поэтике во Франкфуртском университете Ингеборг Бахман написала о мышлении: «Я уже говорила ‹…› о движущей силе для мышления, которое поначалу еще не заботится о выборе направления, такого мышления, которое ищет познания и хочет достичь чего-то благодаря языку и через язык. На данный момент назовем это „что-то“ реальностью[146]»[147]. Это относится к демократической общественности и культуре, где не всегда предопределено или известно направление, но где можно и нужно открыто и самокритично мыслить и обсуждать. Чем более поляризованными и многоголосыми будут общественные дебаты, тем труднее будет осмелиться на это мышление, которое только ищет свое направление. Но именно этот поиск познания и нужен. Именно поиск фактов, описаний реальности, свободных от идеологических обид. В этом может участвовать каждый. Специфической экспертизы для демократии нет. Философ Мартин Саар пишет: «Ибо политическую свободу и демократическое желание свободы знают все, даже те, для кого эта свобода – тайна»[148].
Безусловно, трудно объединить разный исторический и политический опыт и воспоминания людей из
