Следующая экспедиция Кропоткина была вовсе не в дикие таежные края, где свирепая природа грозит ворваться в хилое тряпичное жилище. Он направился в кубанские степи, где путешествовал от одной утопающей в ароматной зелени станицы к другой. От обитателей этих мест, казаков, он узнавал об их давней вольницы и дивился тому, как сами собой рождались у них законы вольной жизни, и как без всякого принуждения казенных людей устанавливался у них порядок.
Да, он и прежде читал об этом, хотя бы в произведениях Н.В. Гоголя, где казачья жизнь расписана во всех красках. Но теперь он говорил с живыми людьми, и его сердца замирало от восторга, который случается у каждого человека, когда он находит живое подтверждение своим умственным построениям.
Жизнь природы и жизнь людей слились в казачьем краю. Значит, эта жизнь была правильной, и можно было провозглашать борьбу за нее. Так родилось знаменитое учение, именуемое Анархо-Коммунизмом.
Состарившийся ученый сидел в своем кабинете и перебирал давно написанные, уже пожелтевшие бумаги. Больше говорить было нечего. Все, что он собирался сказать в своей жизни — он уже сказал.
А за две тысячи верст от его дома по степной глади неслись лихие тачанки. Те самые, у которых сзади было написано «Хрен догонишь!», а спереди под дугою — «Живым не уйдешь!» Перед конным строем с окровавленной шашкой в руке несся длинноволосый молодой атаман, Нестор Иванович Махно, а за его спиной мчалось трое еще живых его братьев.
Так идеи Петра Алексеевича Кропоткина врывались в жизнь, раскатывались по степным просторам. Вроде бы, идеи новехонькие, но… Все уже было. И лихие всадники, и свистящие сабли. Нестор Иванович — последний из запорожских атаманов. А его воины — это поздние запорожцы.
Увы, учение анархо-коммунизма хоть и рассмотрело былой опыт вольной жизни казачества, но упустило многие важные детали. Например, оно позабыло, что вся жизнь Запорожской Сечи была непрерывной войной, причем на два фронта. Походы то против Османской Империи, то против Польши повторялись каждый год, причем союз с одной стороной всегда означал войну против другой, а отсутствие союзов — сразу войну на обоих фронтах (что описано Н.В. Гоголем в повести «Тарас Бульба»). Приднепровские степи истекали кровью, а окончательной победы над Польшей или над Турцией так и не виделось. Ибо боевые походы часто заканчивались раздорами между атаманами и их казаками, что давало для противника отличную возможность разбивать казачье войско по частям. Чем враг всякий раз и пользовался. Потому отлично начавшиеся победоносные походы как правило завершались разгромом (что также описано в одноименном романе Н.В. Гоголя).
Возможно, перманентная война с двумя противниками в конечном итоге привела бы к обезлюживанию Днепровских краев, которые потом поделили бы между собой два заклятых врага запорожцев. Но в XVIII веке в многовековую войну вмешалось РОССИЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО.
Результат — исчезновение Польши как государства, то есть полное ее поражение на многие века. А затем — боевые походы против Османской Империи, рождение новой военной и военно-морской науки, связанной с именами Суворова и Ушакова. Обретение отличных, плодородных, приморских земель, названных Новороссией. И выход к побережью теплого, незамерзающего моря, позволяющему производить круглогодичную военную и торговую навигацию. Правда, море закрытое, и в этом его недостаток. Но лучшего выхода к теплому морю Россия так и не получила (если не считать кратковременного выхода в Желтое Море при контроле над Порт-Артуром).
В боях участвовали и казаки. Уже без ссор между отрядами и атаманами, которых на этот раз спаяла железная воля ГОСУДАРСТВА, олицетворяемая погруженным в мечты о возрождении Византии одноглазым князем Потемкиным. Казаки рвали вражеские коммуникации, совершали лихие прорывы в неприятельский тыл, которые часто решали исход сражения. Появление казачьих молний-клинков в тылу иной раз заставляло противника отводить целые армии, оставлять на произвол судьбы крепости, за стены которых тут же бралась идущая по следу казаков артиллерия.
Но после войны казаки были сняты ГОСУДАРЕВОЙ ВОЛЕЙ с родных земель, и брошены в чуждые края, на Кубань. Ибо там для них была работа по расширению русских земель до тех пор, пока их граница не уперлась в горные хребты. Россия получила самые плодородные свои земли. Что до казаков, то их переселение вызывало много недовольств, местами переходившие даже в восстания. Но, в конце концов, казаки обжились на новых, кубанских землях, и с удовольствием сменили свитки и шаровары на шитые серебром черкески. Ныне потомки запорожцев считают эту жирную, плодородную землю с мягким климатом — своей родной.
Как видим, государство позволило казакам достичь цели, которой они не могли достичь через самоорганизацию. Оно сыграло ту роль, которую в автомобиле-вездеходе играет устройство, называемое блокировкой дифференциала — заставило все колеса вращаться одновременно и в одну сторону, чем прекратило буксование и обеспечило преодоление препятствия. Конечно, не все произошло гладко, и на что-то из действий государства казаки могли и обидеться, но земли Кубани (вместе с черноморскими пляжами, кстати) остаются живым памятником славных дел той эпохи.
Позднее государством было сделано много дел, которые не могли быть сделаны без него. Например — строительство Транссибирской магистрали, объединившей вольные сибирские земли друг с другом и с центральной Россией. Без нее Сибирь, лишенная транспортных путей (все ее реки впадают в безлюдный Ледовитый Океан) влачила бы жалкое существование, сводящееся к обмену спирта на пушнину (до тех пор, пока народы-охотники не вымерли бы от потребления первого).
Как видим, когда у народа есть идея и есть цель, государство становится незаменимым инструментом ее осуществления. Только оно может собрать множество разнонаправленных людских жизней и повернуть их в одну сторону. Понятно, не обходится тут без принуждения, а значит — без слез и крови, без трагедий. Но плоды общих дел остаются на Земле на многие века, ими живут потомки. Если проводить аналогию с учением П.А. Кропоткина, то государство выполняет по отношению к человеческому обществу ту же роль, которую для природных сообществ выполняет сам Господь Бог.
Говоря дальше о государстве, о месте и значении его, обратимся теперь к истории недавней.
Полярный ветер нес поземку. Тяжело трудиться в ватнике, рукава которого, подобно веригам, сковывают несчастные руки. Но без него — вовсе смерть, ибо сорокаградусный мороз оставляет ничтожно мало шансов на выживание. Снежные змеи заползают в глаза, в нос, в рот. А кайло продолжает молотить мерзлый грунт, и через него вытекают силы, которые еще остаются в теле от борьбы с лютым морозом.
На вышке застыла неподвижная, как кукла, фигура. Внешне она равнодушна, но ее спокойствие — обманчиво. Лишнее движение — и она оживет огненной стрелой пулеметной очереди.
Заключенный иногда поглядывал на нее умными глазами. Однозначно, он был не из тех, кто попал за колючую проволоку под взгляд куклы за бандитизм или хищения. Потому он и задумывался о застывшей на вышке кукле, а не принимал ее как часть окружающей жестокой природы, ненавидящей припершегося в ее объятия человека. Кто же он, кто смотрит на по-муравьиному копошащихся зеков немигающими глазами государства?! Очевидно, деревенский парень, которого забрали в армию, но отправили не на войну, а сюда. Интересно, печалится он о том, что не сражается вместе со всеми, или наоборот — радуется, что и пуля его не сразит, да еще и властью себя почувствовать может?! Или вообще об этом не думает, оставаясь такой же игрушкой в руках государства, как и те, кто помещен под ствол его ППШ?
Эту картину часто вспоминал Сергей Павлович Королев. Вышка, на ней — похожая на куклу фигура, и он с кайлом внизу. Неужели это и есть простая и доходчивая модель государства? Да, любить его нельзя, как не полюбишь летящую в твою сторону шальную пулю.
Но вспоминал он и другие свои мысли, которые приходили, когда он отвлекался от раздумий про куклу. Воображение рисовало серебристое ракетное тело, огненная струя которого рвалась наперекор Всемирному Тяготению. Еще немного усилий — и она одолевала всесильную лапу, и получала награду — бросок к звездным дорогам. Очищенная морозом пронзительная Луна блестела на железе заступа, и Сергей Павлович даже начинал верить в теорию Мирового Льда Гербигера, согласно которой Луна — тоже ледяной сгусток. Но при этом математически отточенный ум прикидывал усилия, которые надо приложить, чтоб достигнуть до серебристого ночного светила. Хотя сейчас у Королева была лишь сила утомленных и голодных мышц.
Перед глазами предстояло нутро будущей ракеты. Емкости с горючим и окислителем, множество насосов, перекачивающие эти жидкости в огненное сердце ракеты, камеру сгорания. И вот рождается пламя, душа движения к звездам. Сергей Павлович это отлично видит среди мотков колючей проволоки и вышек с почти невидимыми надзирателями. Но нужны расчеты, а то может статься, что ракета не понесет ничего, кроме самой себя. Ведь сравнивал же Циолковский ракету с яйцом и говорил, что вся полезная нагрузка относится к общей массе ракеты, как яичная скорлупа — к желтку с белком…
