ТОЛЬКО НЕ СТРЕЛЯЙТЕ!
Городской совет Нью–Йорка только что впервые утвердил закон о контроле над шумом. Ожидают, что противошумная программа начнет осуществляться в ближайшие два года. Как относятся к ней ньюйоркцы? Мне захотелось прогуляться по городу и узнать это.
Первый человек, с которым произошел разговор, спускался по авеню Америка.
— Сэр, что вы думаете по поводу нового противошумного закона, который уже утвержден?
— Что вы сказали?
— Я спросил, как вы относитесь к плану мэра города запретить всякий бом и гром в Нью–Йорке?
— Если он собирается запретить ром, это меня не трогает. Я пью водку и джин.
— Не ром, а гром! Он хочет снизить в Нью–Йорке децибелы[46].
— Нс знаю ничего об этих децимелах, но хорошо знаю мэра. Он снизит децимелы и повысит налоги!
— Весьма вам благодарен, сэр.
— Моя жена пьет ром, и я не уверен, что ей все это понравится, — добавил он, расставаясь со мной.
Я направился по Пятой авеню и заговорил с дамой, которая тащила хозяйственную сумку.
— Отдел охраны внешней среды Нью–Йорка объявил войну шуму, — сказал я. — Нравится ли вам это решение?
Ее губы зашевелились, но на улице стоял такой грохот, что ничего не было слышно.
— Что вы сказали? — крикнул я.
— Я сказала, что голосую за республиканскую партию.
— Да меня совсем не интересует, за кого вы голосуете. Мне хочется узнать, что вы думаете относительно шума.
— А что, он удрал?
— Он не может удрать. Шум — это проблема, а не человек! — завопил я.
— Ничего об этом не знаю. Я живу в Бруклине.
Тут подошел полисмен и спросил:
— Почему вы кричите на эту леди?
— Я вовсе не кричу на нее. Я только задал ей простой вопрос.
— Почему вы кричите на меня? — раздраженно спросил полисмен.
— Я вовсе не кричу. Простите, но я повысил голос потому, что она меня не слышит…
— В Нью–Йорке каждый вынужден кричать. Уж такой это город!
— В том‑то и дело, — ответил я. — Потому‑то я и спрашиваю людей, что они думают о новом противошумном законе.
— Что это еще за закон?
— Городской совет принял новый закон, и, как только мэр его подпишет, вы сможете вызывать в суд людей, которые ведут себя чересчур шумно.
— Что ж, по–вашему, мало у нас работы, станет полиция направлять в суд за шум?
— Конечно! Либо брать штраф.
— Убирайтесь с Пятой авеню, пока я вас не задержал! — заорал он.
— Не кричите! — сказал я и направился на Восьмую авеню.
Там я вплотную подошел к человеку и сказал:
— Мне хочется поговорить с вами относительно раздирающего уши грохота в Нью–Йорке.
Он сразу поднял вверх руки.
— Возьмите мой бумажник. Он в левом нагрудном кармане.
— Это не ограбление. Я провожу опрос…
— Вот мои часы. Только не стреляйте…
— Мистер, опустите руки. Мне хочется лишь поговорить с вами по поводу шума.
— У меня двое ребят, — всхлипнул он, — Берите деньги и уходите!
Стала собираться толпа, и я решил ретироваться. И тут один из молодых людей в толпе завопил мне вслед:
— В чем дело? Почему он не ограбил?
Мы отправились в Калифорнию, где всегда столкнешься с чем‑то новым. В Биверли–Хиллс, например, очень терзаются тем, что мужчины стареют, и поэтому там великое множество клубов здоровья и кабинетов красоты, стремящихся помочь им остаться юными.
Наиболее величественный из таких кабинетов именуется «Олимп — курорт для мужчин». Его содержит знойная дама Аида Грю, которая хотя и является специалистом по женской косметике, но обладает превосходным нюхом на мужчин, пренебрегающих своей наружностью (чего не скажешь про Кэри Гранта[47]), и чувствует себя обязанной что‑либо для них сделать.
Не выходя из помещения, мужчина может принять здесь сеансы массажа лица и тела, хиропракторскую обработку и уроки йогистики, сделать маникюр, стильную прическу, брови и усы, обучиться хорошим манерам— правильно сидеть, стоять, прогуливаться, зная, куда девать свои руки и ноги.
Примерно за 200 долларов мисс Аида Грю может сделать из вас нового человека. Так как я всегда был склонен к самосовершенствованию, то решил посетить «Олимп — курорт для мужчин» и отдать себя в руки мисс Грю. Положение сперва казалось безнадежным, но ее «штаб» решил все‑таки испробовать все средства.
Меня уложили на операционный стол, и дипломированный хиропрактор принялся трудиться над моей физиономией. Он наносил легкие удары по моим щекам снизу вверх и массировал скулы. Мне пояснили, что мужчины никогда не тренируют свои лицевые мускулы и поэтому они такие дряблые и вялые. Даже если вы пройдете пешком 50 миль, это ничуть не отразится на мускулатуре вашего лица…
Но вот хиропрактор закончил возню со мной, и его помощник начал очищать поры кожи на лице. Моя физиономия пылала, морщины стали исчезать, и когда я взглянул в зеркало, то увидел уставившегося на меня тринадцатилетнего мальчика.
Тут вошла женщина–йог и заставила меня полчаса простоять на голове. Сменивший ее парикмахер 15 минут изучал мою макушку. Наконец он принял решение и с осторожностью хирурга занялся стрижкой. Затем он взялся за брови и придал каждой из них вид, подходящий к стилю моей прически.
Затем наступила пора обучиться хорошим манерам. В комнате появилась еще одна юная леди. Она пришла в ужас от моей «стойки» и походки, и ей совсем не понравилась моя манера держать руки и садиться в кресло. На протяжении целого часа мы практиковались, как вставать и садиться. Вы, конечно, можете себе представить, как я был возбужден и как стремился быстрее вернуться в отель, где мы остановились, и доложить жене о всем испытанном.
Когда же я открыл дверь, она пронзительно завопила:
— Вон! Вы ошиблись дверью!
— Это же я, твой муж! — крикнул я.
— Боже, что они сделали с тобой?
— Они сделали меня похожим па Кэри Гранта.
— Мне нравился ты, каким был.
— Ты, конечно, лучше разбираешься в этом, — сказал я, — но теперь уже слишком поздно для возврата к старому.
Остальное время в Калифорнии мы жили как чужие. Она говорила, что я выгляжу слишком юным для нее. К счастью, когда мы улетали в Вашингтон, уже в аэропорту Лос–Анджелеса мое лицо начало вновь покрываться морщинами, и я стал возвращаться к своему обычному облику.
Впервые за неделю жена расхохоталась.
— Что смешного? — спросил я.
— Одна из твоих бровей опустилась!
Любой из нас готов оправдать нарушение своей диеты. Что же касается меня, то могу сказать по личному опыту, что именно черт ответствен за каждое прегрешение в любой диете, которую я старался соблюдать.
Вот как это получается. Я способен придерживаться какого угодно режима — причуды данного месяца, но лишь до 11 часов ночи. А тут жена просит меня проверить, все ли двери в доме закрыты. К несчастью, это относится и к двери из кухни на черный ход.
Прихожу в кухню, а там восседает собственной персоной черт. Выглядит он совсем не так, как его изображают в книжках. Нет никаких рогов и хвоста. Это весьма симпатичный парень небольшого роста, пухленький, с круглым красноватым лицом, одетый в голубой домашний костюм из хлопчатобумажной ткани. Я всегда стараюсь его игнорировать, но он из тех типов, что сразу же вступают в разговор, хотите вы этого или не хотите. Он может сказать:
— Когда ты проверял дверь в кухню, почему не заглянул в холодильник?
— А почему я должен заглядывать в холодильник?
— Чтобы проверить, горит ли там лампочка, — отвечает он невинным голосом.
Я открываю холодильник.
— Свет есть! — говорю я.
— О! Я видел, что твоя жена купила сегодня чудесный сыр. Быось об заклад, что он очень вкусен с черным хлебом.
— У нас, умник, нет черного хлеба.
— Посмотри‑ка на третьей полке.
Смотрю на третью полку, а там и впрямь лежит буханка черного хлеба.
— Ничего не хочу! Я на диете, — решительно заявляю я.
— Ну и что ж. А мне нельзя предложить? Хорош хозяин.
Достаю черный хлеб и сыр.
— Не забудь масло и горчицу, — говорит он, растянув в ухмылке рот до ушей.
Делаю бутерброд с сыром и сую ему.
— А ты не присоединишься ко мне? — спрашивает он. — Терпеть не могу есть в одиночестве.
— Придется, пожалуй, отведать и мне.
Он протягивает мне свой бутерброд:
— Держи, я сделаю себе сам. Знаешь ли ты, что очень идет к такому бутерброду?
— Что? — спрашиваю я, усаживаясь против него.
— Большой стакан холодного пива.
— Не думаю, что мне следует пить пиво при моей диете.
— Знаю, знаю. Но один стакан тебе не повредит. Нельзя же есть бутерброд с сыром без пива.
