что до тех пор, пока существуют социальные различия, ассоциируемые с неравенством, можно бесконечно находить основания для претензий к «другим»[618]. Действенность данной проблемы наглядно показывает эволюция феминизма. Сначала речь шла о формальном, правовом равенстве. Затем женщины боролись за равные возможности на рынке труда. Как мы увидели в главе II, сегодня наблюдается следующая волна межполового конфликта: все чаще говорят о значении неоплачиваемого аффективного труда и необходимости равного участия отцов в воспитании детей. Но на этом также теоретики феминизма не останавливаются, и речь заходит уже о том, что любой эмоциональный «труд» в гетеросексуальных семьях неизбежно «перевыполняется» женщинами. Следовательно, данную проблему можно решить только путем
уничтожения семьи и гендера. Иными словами, если пока невозможно женщину отделить в семье от, скажем, функции вынашивания и кормления детей, то стоит вообще уничтожить гетеросексуальные отношения и семью, где такая функция является прямой демонстрацией различий, рассматриваемых как свидетельство неравенства. Как пишет медиаисследователь, философ и феминистская активистка А. Готби в книге «Они называют это любовью: политика эмоциональной жизни»[619], «необходимо подвергнуть сомнению удовольствия, которые люди получают от гетеросексуальности и семейной любви, как потому, что они основаны на эксплуатации феминизированных людей, так и из-за исключений и ограничений, которые создает такое приятное воспроизводство»[620]. Далее она пишет, что необходимо «отменить» не только гендер, но и работу, поскольку трудовые отношения также способствуют семейному «разделению труда». Альтернативу семейным отношениям Готби подсматривает у «криминализованных сообществ»: «криминализированные способы выживания можно понимать как форму сопротивления собственности и приличиям. Неформальная экономика также может создавать материальный контекст для несемейных форм солидарности»[621]. «Преступник-гомосексуалист» предстает в ее книге как «фигура политической мысли», а трансженственность рассматривается не как утверждение женственности, а как ее частичное разрушение, которое стоит приветствовать[622].
И если Готби пишет об отмене семьи и гендера, то схожая логика апелляций к сохраняющемуся существованию различий (наличию «неудобного» другого) приводит некоторых авторов к прямой ненависти. Небольшая книга-бестселлер П. Харманж так и называется – «Я ненавижу мужчин». В ней Харманж отталкивается от такого посыла: если есть системное угнетение женщин, то почему нужно отказываться от системного угнетения мужчин? Вместо борьбы против сексизма Харманж сама предлагает сознательно придерживаться мизандрического сексизма: «Они жестокие, эгоистичные, ленивые и трусливые»[623]. Здесь вновь вообще любые социальные различия, которые вряд ли можно охарактеризовать как несомненно негативные, рассматриваются в качестве маркера неравенства: «Мужчины всегда хотят найти решение, разобраться в моих проблемах, объяснить мою боль, тогда как очень часто все, что мне нужно, это доброе ухо и плечо, чтобы поплакать. Иногда я задаюсь вопросом, не является ли эта мужская тенденция позиционировать себя поставщиком решений – спасителем – на самом деле попыткой, пусть и неосознанной, заставить меня замолчать»[624].
3. Невозможно понять, где проходит грань между свободой одних и нуждой других. Известна фраза из третьего тома «Капитала» К. Маркса: «Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью»[625]. Если и можно как-то максимально кратко выразить суть марксизма, то именно с помощью данной цитаты. Начиная с самого Маркса, в трудах левых идеологов достаточно часто встречается следующая логика: мы уже достигли достаточного уровня совокупного богатства, чтобы избавиться от нужды в базовых благах. Следовательно, в приоритет нужно поставить свободу, а не труд. Для движения к царству свободы нужно лишь перераспределить имеющиеся ресурсы в пользу большинства. Как пишет С. Пакстон, «в XXI веке проблема человеческой бедности связана с распределением, а не с дефицитом»[626].
Но так ли это? Вместо рассуждений о том, что всем всего уже достаточно, можно обратиться к более скептическому взгляду: нужда безгранична. Население земного шара увеличивается, планетарные ресурсы истощаются, чем дольше люди живут, тем больше болезней они переносят и больше боли и страданий испытывают, лишь бы прожить дополнительный год. Бороться за жизнь и здоровье каждого человека можно практически с бесконечным приложением общественных усилий. Люди также вступают в острую конкурентную борьбу с роботами и искусственным интеллектом. Чтобы стать полноценной личностью, человеку уже мало того развития, которое ему предоставляет массовая школа – изобретение промышленного века, эпохи массового физического труда. Воспитание и развитие личности, востребованной в условиях высокотехнологичной экономики, становится предприятием, требующим огромных ресурсов. Таким образом, практически бесконечных усилий требует не только потенциальная борьба за жизнь каждого, но и за личность каждого. Не стоит также забывать, что в мире еще огромное количество людей, живущих в крайней бедности. Мир все еще безумно опасен и жесток.
Можно ли с уверенностью сказать, что мы подошли к «царству свободы» и что нужно только грамотно распределить уже имеющееся? Возможно, такое распределение решит одни социальные противоречия, но породит другие. Если мир все еще жесток и полон страданий, то борьбу за свободу от труда, диктуемого «нуждой и внешней целесообразностью» можно представить как борьбу за свободу от помощи другим. Заметим, что образ жизни богемного творца, существующего на базовый доход, можно представить как отвечающий коммунистическим идеалам (Маркс в каком-то смысле еще в XIX веке воплощал собой этот образ, только вместо базового дохода он получал деньги от Ф. Энгельса). Именно этот идеал, то есть минимизация труда[627] с целью максимизации свободы, как нам представляется, сегодня крайне востребован сторонниками идеи посттруда и концепций базового дохода[628].
Одним из главных теоретиков посттруда[629] является Н. Срничек (кстати, также сторонник левого популизма), для которого посткапиталистическое общество связано с минимизацией труда и расширением досуга[630]. Но сам Срничек сталкивается с внутренними противоречиями своей позиции. Весьма показательна в этом плане книга «После работы: История дома и борьба за свободное время», написанная им в соавторстве с Хелен Хестер. По мнению Срничека и Хестер, посттруд начинается с предпосылки, согласно которой наемный труд вдвойне несвободен, независимо от его условий – и предлагает альтернативные взгляды на мир, направленные на отмену этой социальной формы. Но в данной книге Срничек и Хестер говорят уже не о наемном труде, а о том, что они называют репродуктивной работой в семье, которая не оплачивается (воспитание детей, походы в магазин, приготовление еды, уборка и т. д.). Логика здесь схожа с логикой А. Готби: перераспределение ролей в семье не освобождает по-настоящему, а потому ни женщины, ни мужчины не должны тратить «драгоценные часы своей жизни» на работу, которая, по их мнению, не является ни стимулирующей, ни творческой, ни продуктивной. Они также выступают за отмену семьи, ведь, когда за младенцами требуется присмотр, женщины с гораздо большей вероятностью
