class="p1">То же мы видим и в романе. Многоопытный адвокат наставляет К. - процесс над ним не может закончиться оправданием, на это ни один суд, тем более, пролетарский не пойдет, это послужило бы признанием его несостоятельности. Потому процесс может переходить из одного кабинета в другой, из одной инстанции в следующую, повыше или возвращаться назад за получением новых фактов, бог его знает, каких. Весь расчет на то, что обвиненный умрет раньше суда - как в известной хохме Ходжи Насреддина. Потому толпятся в присутственных местах чердаков доходных домов просители высших сословий, готовые поднести листы, дать в сотый раз старые показания, просить похлопотать и еще каким бы то ни было образом отсрочить неизбежное возмездие суда.
Но и носители всевозможных лычек и нашивок, во множестве теснящихся под теми же крышами, не застрахованы от произвола высшей инстанции, их тоже наказывают - как сказано выше, этот суд поблажек не делает, в возмездии его основная функция. Но своих он карает хотя бы понятно за что, пусть его приказы звучат абсурдно, но в них имеется своя внутренняя логика. Так, просивших взятку вещами стражников К. публично - правда, лишь на глазах самого героя - подвергают порке, и в этом тоже есть свой сакральный смысл - унижение двойственно, оно затрагивает не только исполнителей бессмысленного действа (надзора как такового за К. нет), но и самого зрителя, вынужденного смотреть на исполнение приговора. Он поневоле оказывается вовлечен в историю, так как донес следователю об их преступлении, а они виновны не оттого, что клянчили взятку, но попались на этом; снова история советского прошлого. К тому же герой - человек приличный и сострадающий, на то и расчет. Здесь во всем и на все есть свой принцип. Нам он также известен с самого становления советской власти. Это своего рода кодекс замалчивания очевидного, установления особых сношений между людьми и птичьего языка их бесед на священные темы, который позднее Оруэлл очень точно назвал "двоемыслием".
Удивительно, но подобное положение всех устраивает. Богатые, попавшие под пресс преследования, смирились с возможностью избегнуть наказания, затягивая процесс, а бедные в кои-то веки ощутили себя частью чего-то более величественного, чем каждый из них сам по себе, некой общности, способной переломить хребет любому, в том числе и собственным угнетателям, до которых в обычном состоянии никак не добраться.
Судейская система постоянно расширяется, она и церковь поглотила в себя, сделав священников сексотами. Один такой объясняет К. сакральный смысл закона и невозможности его достижения любыми смертными. Многие исследователи творчества Кафки в этой связи писали о сходстве "Процесса" с "Книгой Иова", того самого многострадального иудея, который оказался разменной монетой спора между Сатаной и Богом. Впрочем, любой роман автора можно сравнить с этой библейской историей. Здесь же важно другое - чисто иудейское завершение как беседы со священником, так и самого романа. В нем нет и не может быть катарсиса, даже намека на него. Здешний бог суровый, расчетливый и беспощадный судия, он требует, ничего не давая взамен, кроме отсрочки по счетам.
Какова расплата за неведомое прегрешение, совершенное когда-то самим К. или доставшееся ему по наследству как эдакое католическое проклятие рода? Об этом автор рассказал в последней главе, тоже удивительно точно повествующей о нашем запамятованном прошлом. Героя попросту давят в овраге, выбрасывая как мусор - примерно через год после начала процесса. Катарсиса не происходит, К., а следом за ним и читатель, не узнает, в чем он был обвинен. Молох удовлетворился жертвой, чтобы начать поиски новой.
После прочтения остается необычный осадок. В книге явно не хватает середины - новой встречи с художником Титорелли, следователем, невестой, возможно, служанкой отставленного адвоката, с которой у героя начало что-то складываться. "Процессу" не хватает примерно трети объема; создав его, Кафка не смог вернуться к роману, переключившись на рассказы. Но именно этот костяк как нельзя более точно пророчествует о грядущем мироустройстве общества, победившего богатых, но оставшегося бедным не только по сути, но и духовной своей составляющей. Мира, для которого суд стал не способом достижения справедливости, но самоцелью, а процесс - основой бытия. Удивительно, насколько точно автор сумел описать то общество, о котором никогда не мечтали поборники коммунистических и социалистических идей, но которое, тем не менее, сумели воплотить, будто нарочно взяв за основу этот абсурдистский, гротескный роман.
Элизабета Левин
МАГИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ И ПРАКТИЧЕСКАЯ МЕТАФИЗИКА:
ДВА ВЗГЛЯДА НА СЕЛЕСТИАЛЬНЫХ И СИАМСКИХ БЛИЗНЕЦОВ В КНИГАХ САЛМАНА РУШДИ И ДЖОНА РАЛСТОНА СОЛА{13}
"То, как мы думаем о мире и - что важнее -
как о нем повествуем, имеет огромное значение",
Ольги Токарчук
Введение
Впечатляет, насколько созвучно авторы разных культур приходят к одному и тому же выводу: рассказы о мире не просто отражают реальность - они способны её формировать. Именно эта идея объединяет два значимых произведения современной литературы: "Дети полуночи" Салмана Рушди и "Размышления сиамского близнеца" Джона Ралстона Сола. Созданные независимо друг от друга, эти книги используют образ близнецов как аллегорию для исследования личной и национальной идентичности. Оба автора обращаются к сложному переплетению мифа и факта, поднимая вопрос о том, какую ответственность несёт писатель, когда создаёт новые легенды - будь то художественные мифы истории, публицистические нарративы или научная фантастика.
Личные судьбы этих авторов начались почти одновременно, в один и тот же день 19 июня 1947 года. В тот день, в самый разгар геополитических потрясений, ознаменовавших закат Британской империи, на противоположных концах земного шара родились два будущих писателя: Салман Рушди в Бомбее и Джон Ралстон Сол в Оттаве. В рамках темпорологии - междисциплинарной науки, изучающей природу времени, циклов и биографических закономерностей, - таких людей называют "селестиальными близнецами". Рожденные в одном сорока восьмичасовом интервале, они воплощают эффект селестиальных близнецов: поразительное сходство и симметрию в своих судьбах и параллельных жизненных траекториях.
Оба автора, впоследствии получившие мировое признание, родились под знаком Близнецов, который в философии четырёх стихий относится к Воздуху. В этой традиции каждая стихия соотносится с определённым способом восприятия мира:
Огонь - энергия, намерения.
Земля - воплощение, действия.
Воздух - мышление, рацио.
Вода - чувства, вера.
В свете этого факт рождения Рушди и Сола в Воздушном знаке оказывается созвучным их ключевым творческим характеристикам: интеллектуальному взгляду на мир и способности описывать и переосмысливать сложные системы. Оба писателя, опираясь на опыт своего непосредственного окружения,
