Фредерикс, не знает, когда этот отъезд состоится. Я поэтому думаю, что он находится в связи с ликвидацией смелого набега немцев на восток от Вильны.
По поводу тяжелого, чтобы не сказать безвыходного, положения англичан в Дарданеллах[280] я спросил ген. Алексеева, что бы наиболее соответствовало нашим военным интересам, чтобы англичане ослабили французский фронт и высадили еще войска в Проливах или же поддержали французов для активных действий на Западном фронте. Генерал на это ответил приблизительно так: для нас ликвидация дарданелльской операции, конечно, самая важная задача, ибо, разрешись она, можно будет заключить сепаратный мир с Турцией и перебросить кавказскую армию против Германии, а это может решить участь войны в нашу пользу, так как и немцы устали, и появление свежих сил может сразу все изменить. Впрочем, заметил генерал, активное действие французов возможно и теперь, для нас оно очень желательно, ибо все усилия, все пополнения германцев направлены на нас, и мы уже сплошь 5 месяцев выдерживаем всю тяжесть войны. Если бы французы немного энергичнее повели войну на их фронте, мы бы сейчас почувствовали значительное облегчение[281]. Войск германцы перекидывать на запад не будут, но они лишены будут возможности пополнять свои потери на нашем фронте так быстро и обстоятельно, как они это делают теперь. При ослаблении же их натиска на нас мы не только сможем их остановить, но и начать выгонять их обратно на запад. Это, впрочем, во всяком случае немыслимо ранее 5–6 недель, когда придут ожидаемые военные запасы.
Алексеев считает, что побуждение французов к большей активности весьма желательно. Про итальянцев он заметил, что если они теперь ничего не сделают, то по наступлении холодов их продвижение в горах окончательно должно будет прекратиться, и тогда стоящие против них войска (австрийские) будут снова направлены против сербов. Я выше подчеркнул несколько слов из сказанных мне ген. Алексеевым, так как они меня наводят на мысль о скептицизме его относительно возможности завладения нами Константинополем. Я, впрочем, не предложил ему прямо этого вопроса, но думаю, что едва ли можно себе представить сепаратный мир с турками, по которому последние согласились бы уступить свою столицу кому бы то ни было. При первой возможности я постараюсь ближе узнать его взгляд на константинопольский вопрос.
Прошу Вас, многоуважаемый Сергей Дмитриевич, верить чувствам глубокого моего уважения и преданности.
Н. Кудашев.
Здесь были несколько озадачены желанием Палеолога лично представить государю ген. д’Амада: его ждут с нетерпением, а заезд в Петроград только оттянет время свидания с ним. К тому же все распоряжения сделаны, чтобы его встретить в Унгени и сразу привезти: сюда, — если государь будет здесь, в Царское, — если государь будет уже там. Этим объясняется ответ Фредерикса на Ваш запрос.
10. Директор дипломатической канцелярии при штабе Верховного главнокомандующего князь Н. А. Кудашев министру иностранных дел С. Д. Сазонову
Письмо
8/21 октября 1915 г.
Глубокоуважаемый Сергей Дмитриевич,
Положение, созданное решением Болгарии присоединиться к нашим врагам[282], считается ген. Алексеевым настолько серьезным, что он мне категорически заявил, что мы из него не выйдем, если не заключим мира с Турцией. На мое замечание, что такой мир, даже если бы его удалось заключить (к чему имеются почти непреодолимые технические трудности), обозначал бы крушение всех наших надежд на разрешение больного константинопольского вопроса, ген. Алексеев ответил: «Что же делать? С необходимым приходится мириться». — Из дальнейшего разговора вот что могу заключить о мнении генерала по этому вопросу.
Если Германии удастся пробиться через Сербию и подать руку помощи Турции, то и Турция ей отплатит за это и даст ей именно то, что у нее, Германии, все-таки постепенно истощается: пищу, сырье, людской материал. Мы и теперь никак не можем справиться с Германией, что же будет, когда ее ресурсы увеличатся? Если же мы примиримся с Турцией, то мы не только ослабим источник этих новых ресурсов наших врагов, но сами получим новые ресурсы: освободится наша кавказская армия (а у наших союзников их галлиполийский десант)[283], откроется путь для подвоза боевых снаряжений и возможность вывезти наш хлеб, то есть облегчение нашего экономического и финансового положения. То есть создастся положение, при котором разумно можно будет рассчитывать на достижение цели войны: изгнания врага из наших пределов и сокрушения опасной для нашего существования военной мощи Германии. Преследовать иные цели — значит гоняться за миражем…
Все это генерал Алексеев просил меня довести до Вашего сведения. На это я заметил, что лучше было бы, чтобы он сам Вас поставил в известность о его точке зрения на цели войны, так как она опирается на соображение исключительно военного свойства; Алексеев с этим согласился и поручил мне составить письмо к его подписи в указанном смысле. Вчера я в третий раз его спросил, прочел ли он посланный ему проект письма[284], но он опять сослался на количество работы, мешающей ему заняться этим делом. Принимая во внимание, что инициатива разговора на тему мира с Турцией принадлежала ему, а отнюдь не мне[285], что свои убеждения он высказывал с большим жаром, — я думаю, что задержка в подписании письма должна иметь другое объяснение, — возможно, что генерал имел случай убедиться в несочувствии его мысли самого государя. Вчера он меня спросил, не собираетесь ли Вы сюда. Я ответил, что Вы приезжаете не иначе, как по специальному приглашению, и что мне неизвестно, чтобы таковое последовало. Генерал покачал головою: «Ах, как жалко! На словах гораздо легче можно было бы все обсудить. А мне так важно договориться по всем вопросам с Вашим министром»… Слова эти я привожу в надежде, что они послужат, быть может, предлогом для нового посещения Вами Ставки[286].
Конечно, есть много вопросов, которые хорошо было бы обсудить непосредственно Вам с Алексеевым. В оценке настроения Румынии он видит совершенно ясно и никаких иллюзий себе не делает. Он довольно скептически отнесся к поездке кап. Бубнова в Букарест, о коей я телеграфировал Вам вчера[287]. Ничего нового Бубнов не узнает. Но хорошо, что он отправился для обозрения положения под эгидою Поклевского, к которому я дал ему рекомендательное письмо[288].
Прошу Вас, глубокоуважаемый Сергей Дмитриевич, верить чувствам глубокого моего уважения и преданности.
Н. Кудашев.
11. Директор дипломатической канцелярии при штабе Верховного главнокомандующего князь Н. А. Кудашев министру иностранных дел С. Д. Сазонову
Письмо
8/21 октября 1915 г. Лично. № 2.
Глубокоуважаемый Сергей Дмитриевич!
Мнение генерала Алексеева (о котором я Вам писал в моем последнем письме),
