Выстрелы в затылок. Не в бою — после.
Луков, подошедший следом, выругался сквозь зубы. Казаки крестились, индейцы замерли, глядя на убитых, и в их глазах я видел не страх — ярость.
— Обыскать всё! — приказал я. — Найти, куда ушли.
Люди рассыпались по скалам. Через несколько минут из-за башни донёсся крик:
— Сюда! Здесь!
Я подбежал. За скалой, в небольшом углублении, лежал ещё один человек. Он был жив — я видел, как вздымается грудь, как кровь пузырится на губах. Форма разорвана, лицо избито, на груди — глубокая рана, залитая запёкшейся кровью. Я опустился на колени, взял его за плечи.
— Кто? — спросил я. — Кто здесь был?
Он открыл глаза, мутные, невидящие, и я узнал его — десятник Круглов, тот самый, что когда-то спорил с мормонами. Губы его шевельнулись, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Я наклонился ближе, почти касаясь ухом его рта.
— Много… — прошептал он. — Много их… С гор… и с леса… Американцы… и индейцы… много…
— Где они сейчас?
— Ушли… к перевалу… — Он закашлялся, и кровь брызнула изо рта, заливая мою руку. — Там… второй пост… мы не успели…
Глаза его закатились, голова упала набок. Я опустил тело на землю, выпрямился. Второй пост. Третий. Они шли к перевалу, чтобы отрезать нас от города, перекрыть пути сообщения, уничтожить блокпосты один за другим.
— Луков! — крикнул я. — Строить людей! Идём к перевалу.
— А эти? — он кивнул на убитых.
— Заберём потом. Сейчас живым наша помощь нужна больше, гораздо больше.
Мы двинулись дальше, и теперь уже не скрываясь, не таясь. Времени не было. Если они успеют взять перевал, если закрепятся там, нам придётся выбивать их с высот, теряя людей, теряя время, теряя шанс. Я гнал отряд вверх, и люди, несмотря на усталость, на каменистые тропы, на холод, пробиравший до костей, шли быстро, почти бегом.
Второй блокпост мы нашли через час. Он ещё держался.
Башня стояла на узком гребне, с обеих сторон обрываясь в пропасть. Вокруг неё, за камнями, за деревьями, засели стрелки, и воздух был наполнен свистом пуль, криками, звоном стали о камень. На стенах башни мелькали фигуры защитников — их было немного, человек двадцать, не больше, но они держались, отстреливаясь из ружей, сбрасывая вниз камни, не давая врагу подняться.
— С Богом! — заорал Луков, и мы бросились вперёд.
Я бежал, не чуя ног, и слышал за спиной топот казаков, свист стрел индейцев, крики ополченцев. Пули свистели над головой, выбивая искры из камней, срезая ветки сосен, но я бежал, и сердце колотилось где-то в горле, и мысли путались, и только одна оставалась ясной, острой, как лезвие: успеть. Успеть, пока они не взяли башню. Успеть, пока не перебили всех.
Мы врезались в их строй, когда солнце уже поднялось над гребнем. Я увидел лица — обветренные, жёсткие, с горящими глазами. Американцы. Много американцев. Они стреляли из-за камней, из-за деревьев, из-за тел убитых, и я не успевал считать, не успевал думать, только рубил, колол, стрелял, и кровь брызгала на лицо, и руки скользили на прикладе.
Рядом бился Луков — сабля мелькала в его руке, оставляя кровавые полосы, и он кричал что-то, но слов не было слышно за грохотом выстрелов, за звоном стали, за хрипами умирающих. Казаки рубились в конном строю, индейцы Токеаха били из луков, выбирая офицеров, ополченцы держали строй, отсекая врага от башни.
Через час всё было кончено. Я стоял посреди поля боя, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как собирают трофейное оружие, как перевязывают своих. Луков, шатаясь, подошёл ко мне, и я увидел, что рукав его мундира пробит, а лицо залито кровью.
— Жив? — спросил я.
— Жив, — ответил он, вытирая лицо рукавом. — Царапина.
Я не поверил, но проверять не стал. Времени не было.
— Сколько их?
— Сто, может, сто пятьдесят. Не все — часть ушла к перевалу.
— К третьему посту?
— Да. Если они его возьмут…
Я посмотрел на восток. Там, за гребнем, поднимался дым — третий сигнальный костёр всё ещё горел, но огонь его слабел, и я понял: третий пост тоже в бою. И, возможно, уже пал.
— Идём, — сказал я.
Мы двинулись дальше, оставив за спиной дымящиеся развалины второго блокпоста, тела убитых, раненых, которых не могли взять с собой. Люди шли молча, и в этой тишине, нарушаемой только хрустом камней под ногами да тяжёлым дыханием, я слышал то, чего не слышал никогда: усталость. Не физическую — душевную. Мы потеряли два поста, потеряли людей, потеряли время. И я не знал, успеем ли к третьему.
Третий блокпост мы нашли через два часа. Он стоически оборонялся. Башня была сложена из огромных валунов, скреплённых глиной, и казалась несокрушимой. Но вокруг неё, на склонах, кипел бой. Американцы, а их было много, очень много, больше, чем у первых двух постов, лезли в атаку, зацепляясь за скалы, стреляя из-за камней, стараясь просто задавить плотностью огня. Защитники же, закрепившиеся в башне, отстреливались, обивались, но по частоте огня стало понятно, что они успели понести потери и, похоже, весьма при этом значительные.
Я развернул отряд и повёл их в обход. Слева от поста, за скалами, имелась узкая, каменистая обрывающаяся в пропасть тропа, о которой мы никогда не распространялись. Индейцы решили нас провести, и мы двинулись, цепляясь за выступы, скользя по мокрым камням, не смея при этом лишний раз даже вздохнуть.
Тропа вывела нас к верхней площадке, прямо над головами американцев. Они нас не ждали. Я взмахнул рукой, и прозвучал долгий залп из множества ружей. Все, кто только мог, выстрелили едва не одновременно, прямо в самую гущу, а ещё одна группа ударила в поддержку.
Бой был коротким и жестоким. Американцы, зажатые между башней и нашими штыками, пытались прорваться, но мы били наверняка, не давая опомниться, не давая перестроиться. Луков рубился в первых рядах, и я видел, как кровь сочится из его раненой руки, как он бледнеет, но не останавливается.
К полудню всё кончилось. Мы взяли пленных — человек двадцать, измождённых, перепуганных, готовых говорить. Остальные были убиты или разбежались по горам. Третий пост устоял.
Я стоял на стене башни, глядя на поле боя, и считал потери. Двадцать три человека убитыми, сорок семь ранеными. Почти треть отряда. У американцев
