которых не кофе пить, а выкрасить, да выбросить…
— Пусть думают, значит они дебилы, что привыкли видеть врага на мушке своего прицела и не могут посмотреть в будущее. Значит я смотрю немного дальше, чем они. Ты же передашь мое сообщение в Москву? — Уточнил я прихлебывая восхитительный кофе.
— У меня просто нет выбора. — С бесконечной тоской и с горечью в голосе произнесла Наташа, отводя взгляд неужели прячет слезы? Неужели ей есть дело до полоумного диктатора дикой африканской страны? Подумалось мне, но она взяла себя в руки и пояснила.
— Если я не передам ТАКОЕ послание… это будет предательство. Измена Родине и нарушение присяги. Но это безумие, смертный приговор, твой смертный приговор Бифф, одумайся. — Попросила Наташа
— Самоубийца слышу за спиной, но знаете на том на этом свете ли? Я не вступаю в безнадежный бой! Там выход был, вы просто не заметили… Стратег, ну да возможно я такой, один клинок на сотню небожителей… Я не вступаю в безнадежный бой, я собираюсь выйти победителем*… Передавай. — Потребовал я и отвернулся к карте, показывая, что наша аудиенция закончена.
Победителем* — песня Альвар и знать такую Бифф не мог, но безусловно он знал подобные по смыслу «дворовые» песни из США, что и напел Наташе. Естественно я как автор не могу знать песен популярных среди молодежи Юга США в 1950-е годы, тут передан просто смысл песни.
* * *
На следующее утро в зале заседаний Дворца Республики царила звенящая тишина, никто из членов правительства не кричал и не возмущался, но возмущение и застывший крик читался в лицах моих верных министров, а верных ли теперь? Ведь я зачитал им пункты «Большого договора» с Москвой. Первым взорвался поэт революции Секу Мамаду.
— Предатель! Ты продал нашу землю, как грязный работорговец! Мы боролись за свободу, а не за смену хозяина с французского на советского! — Кричал он вскочив со своего места, от его яростного крика даже слюни брызгали, а ведь был такой культурный и спокойный молодой человек…
Я перевел взгляд, ищя поддержки, что мой верный Самба скажет? Полковник Санкара сидел, сурово сжав губы. И пока молчал…
— Мой команданте, это абсолютно неприемлемо. Эти условия просто грабительские. Москва выжмет из нас все соки и бросит подыхать. — Даже лично мне преданный Рикардо Вальдес был против меня, его взгляд был красноречивее любых слов в нем читалось холодное разочарование. Его взгляд обжигал сильнее, чем его горькие слова.
Я вновь медленно обвел взглядом всех присутствующих. Однако не находил поддержки…
— Друзья, все эти ресурсы веками лежали в нашей земле не принося нам пользу, нам и нашему народу. Скажите мне, что лучше 100% из НИЧЕГО или 20% от реальной добычи, что мы еще не сможем наладить долгие десятилетия? Эти ресурсы нам необходимы уже вечера! Это миллионы, а затем и десятки, сотни миллионов прибыли, что просто гниют в нашей земле. Не ты ли Элен вчера сражалась за жалкий миллион долларов? Ян, а десятки миллионов долларов не помогут сделать из нашей страны мировую житницу с сотнями миллионов доходов в год? Рик, не ты ли говорил, что страна нуждается в безопасности и она требует деньги? Это все сухие цифры и просто листы бумаги, но я придумал, как превратить их в еду для голодных, лекарства для больных, дома и больницы, школы и дороги с мостами. Дорого ли мы заплатим? Безумно дорого! Но скажите какая цена нашей Свободы?
Я специально сделал паузу, вновь обвел взглядом моих министров в их глазах уже читалось сомнение, они задумались. Тогда я решил продолжить…
— Предатель говорите вы? Знайте! Как только советы начнут добычу, они будут вынуждены строить инфраструктуру, ибо мы платим ресурсами, а их нужно вывозить! Значит нужно построить электростанции, что обеспечат шахты и горнообагатительные комбинаты, построить дороги, мосты, железную дорогу, порты. Нам останется только купить поезда, а всю логистику внутри страны построят они… У нас есть деньги на постройку дорог и ЖД-дорог по всей стране Касим?
После этих слов я расстегнул кобуру и положил свой пистолет на полированную поверхность стола из красного дерева. Глухой стук прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.
— Мамаду, ты говоришь, я предатель? Санкара, ты тоже так считаешь? Раз я предатель, пустите мне пулю в лоб. Я не против. Вам даже свой ствол доставать не придется. — Я перевел взгляд на министра пропаганды, затем на своего полковника, прошелся взглядам по всем министрам своего правительства. Да это было очень страшно, сейчас решалась моя судьба, убедил или нет…
В зале заседаний воцарилась гробовая тишина. Никто не пошевелился. Никто не потянулся к оружию. В глубине души, сквозь гнев и обиду, каждый понимал — чудовищная, циничная логика команданте была правильной их молодая республика нуждалась в индустриальном рывке, а на него просто не было сил. Профессор Адебайо тяжело вздохнул и первым нарушил молчание.
— Команданте… Больно видеть такой договор. Больно и унизительно. Но… (он сглотнул ком вставший в горле) я не вижу другого пути, чтобы совершить рывок. Прости нас.
Один за другим министры, не поднимая глаз, кивали. Мятеж был подавлен. Не силой, а тяжестью невыносимой, унизительной, болезненной для самолюбия, но такой необходимой тяжестью и правдой жизни. Им действительно было стыдно, они чуть не приговорили своего команданте, что их никогда не подводил к смерти…
Кабинет Хрущева в Кремле
За столом собрался узкий круг лиц: сам Никита Сергеевич, Суслов, Косыгин, Громыко и Брежнев. Генерал КГБ, стоял по стойке «смирно», только что закончив свой доклад.
— Восемьдесят процентов? Да он что, с луны свалился? Или это провокация? — Первым нарушил молчание Косыгин, скептически хмыкнув.
— Провокация или нет, но условия более чем выгодные, мы получаем легальный, долгосрочный доступ к стратегическим ресурсам всего региона. Это подрывает позиции Запада в Африке и укрепляет наши. — Парировал Громыко, его дипломатический ум уже просчитал последствия.
— Слишком выгодные, не доверяю я этому выскочке. Уверен, здесь кроется какой-то подвох. Он явно не дурак, чтобы просто так раздавать свои богатства. — Мрачно заметил Суслов.
— База в Дакаре, теперь вот «Большой договор», парнишка явно симпатизирует советской системе и если мы его оттолкнем, то оттолкнем мы его в объятия Запада. — Брежнев высказав свои мысли стал раскуривать папиросу «Казбек», как бывший фронтовик и полковник он имел слабость к данной марке папирос.
Хрущев, до этого молча слушавший, вдруг ударил ладонью
