нужным. Любые медикаменты, любой шелк — фонды будут открыты! Ваша золотая голова и эти руки стоят больше, чем вся наша бюрократия!
Триумф был абсолютным, сладким и пьянящим. Система прогнулась под его талантом, признав поражение перед чистым гением. Альфонсо чуть прикрыл глаза, собираясь сделать еще один глоток превосходного французского коньяка и мысленно возвращаясь к прерванному эксклюзивному показу черного кружева в ординаторской.
Идиллия разрушилась внезапно.
В массивную дверь кабинета робко, но настойчиво постучали. На пороге возникла запыхавшаяся секретарша Зиночка. Ее глаза были круглыми от испуга, а в руках она сжимала плотный желтый конверт с красными сургучными печатями.
— Аркадий Борисович… простите ради бога, — пролепетала она, не решаясь переступить порог. — Тут фельдъегерь спецсвязи прибыл. Лично в руки Альфонсо Исаевичу. Сказал — правительственная молния. Из Гаваны.
Альфонсо медленно поставил недопитый бокал на стол. Идеально выстроенная шахматная партия в Москве дала неожиданную трещину. Хирург неспешно поднялся, забрал у трясущейся Зиночки конверт и, не обращая внимания на вытянувшееся лицо главврача, сломал красный сургуч.
Текст на бланке спецсвязи был коротким, сухим и не терпел возражений.
«Ал. Срочно пакуй чемоданы. Дипломатический борт ждет тебя завтра во Внуково. У нас проблема, которую нельзя доверить местным коновалам. Бери свои лучшие инструменты. Исай.»
Массивная дубовая дверь высотки на Котельнической набережной поддалась с тихим щелчком. Вечерняя Москва уже зажгла свои желтые огни, а в просторной квартире царил густой, обволакивающий полумрак, пропитанный ароматом крепкого кубинского табака и едва уловимым, но безошибочно узнаваемым шлейфом дорогих духов.
Альфонсо бросил ключи на тумбочку, скинул пиджак и расслабил узел шелкового галстука. Телеграмма от отца, сложенная вдвое, жгла карман брюк холодной неизбежностью. Гавана звала своего блудного, но чертовски талантливого сына.
В гостиной горел лишь один торшер, отбрасывая теплый круг света на персидский ковер. В глубоком кожаном кресле, подогнув под себя длинные стройные ноги, сидела Виктория. На ней был только его шелковый халат глубокого изумрудного цвета — слишком большой для нее, небрежно запахнутый, оставляющий открытым дразнящий вырез и манящую линию бедра. В тонких пальцах с идеальным маникюром дымилась сигарета. Она явно никуда не уходила после того утреннего прерванного безумия в ординаторской.
— Если ты пришел сказать, что спас очередного партийного небожителя, то можешь не трудиться. Об этом уже гудит половина министерства, — ее голос прозвучал низко, с хрипотцой, в которой смешались сарказм и нескрываемое восхищение. Зеленые кошачьи глаза хищно блеснули в полумраке. — Мой высокопоставленный поклонник, с которым я пила кофе в обед, чуть не подавился эклером, рассказывая о твоих чудесах.
Хирург усмехнулся, медленно пересекая комнату. Усталость от многочасовой операции куда-то испарилась, уступив место тягучему, сладкому предвкушению. Он остановился напротив кресла, глядя на девушку сверху вниз.
— Чудеса, Вика, требуют серьезных энергозатрат, — Альфонсо вальяжно оперся бедром о подлокотник ее кресла, протянув руку. Девушка послушно вложила сигарету между его пальцев. Он глубоко затянулся, выпуская сизый дым к потолку. — К тому же, у меня для тебя плохие новости. Мой глубокоуважаемый родитель решил, что я слишком засиделся в холодной столице. Завтра правительственным бортом я вылетаю на Кубу.
Виктория замерла. Пепел с ее сигареты едва не упал на шелк халата. Маска надменной столичной штучки дала трещину, обнажив искреннее, почти детское разочарование, смешанное с ревностью.
— На Кубу? К Исаю? — она резко подалась вперед, отчего полы халата разъехались еще сильнее, открывая вид на то самое черное кружево, которое они так и не успели оценить утром в полной мере. — Вот так просто? А как же… твоя должность? Твои пациенты? Твои… незаконченные дела здесь?
— Мой отец не из тех людей, кому можно отказать по телеграфу. Там что-то серьезное, раз он присылает за мной спецборт, — Альфонсо затушил сигарету в тяжелой хрустальной пепельнице. Его взгляд потемнел, скользнув по ее обнаженным ключицам и опускаясь ниже, к ложбинке груди. — Но у меня есть еще целая ночь в Москве. И, если мне не изменяет память, кто-то обещал расплатиться со мной с процентами за прерванный утренний показ.
В зеленых глазах Виктории снова вспыхнул тот самый первобытный, дикий огонь. Она плавно, по-кошачьи, поднялась из кресла, оказавшись вплотную к нему. Запах ее духов ударил в голову лучше любого выдержанного коньяка.
— Исай убьет нас обоих, если узнает, как именно мы прощаемся, — жарко прошептала она, укладывая ладони на его грудь и медленно, дразняще расстегивая пуговицы его рубашки одну за другой.
— Значит, мы просто не скажем ему, какая у нас в Москве замечательная медицина и какие благодарные пациентки, — бархатный баритон хирурга завибрировал от сдерживаемой страсти.
Его руки по-хозяйски, властно легли на ее талию, сминая скользкий шелк халата. Виктория прерывисто выдохнула, когда его пальцы скользнули под ткань, оглаживая бархатистую кожу спины. Никакой спешки, никакого больничного адреналина — только роскошная, тягучая прелюдия двух искушенных любовников.
Она запрокинула голову, подставляя шею под его обжигающие поцелуи, и ее руки судорожно сжали его плечи. Халат с тихим шорохом соскользнул на персидский ковер, оставляя блондинку лишь в том самом умопомрачительном белье парижской работы. В тусклом свете торшера ее фигура казалась идеальным произведением искусства, высеченным из мрамора и ожившим от прикосновений заморского дьявола.
Альфонсо подхватил ее на руки с такой легкостью, словно она ничего не весила. Виктория победно рассмеялась, обхватив его шею и жадно впиваясь в его губы поцелуем, в котором смешались вкус табака, терпкость ее помады и дикое, неконтролируемое желание взять от этой последней ночи абсолютно все. Спальня встретила их прохладой чистых простыней, но эта прохлада испарилась в ту же секунду, как они рухнули на кровать, окончательно стирая все границы и запреты.
Тончайшее парижское кружево, ради которого Виктория устроила утренний спектакль в ординаторской, продержалось на ней ровно три минуты. Альфонсо не стал его рвать — его длинные, привыкшие к филигранной точности пальцы избавили девушку от невесомой ткани с пугающей, сводящей с ума ловкостью.
Черный шелк скользнул на пол, оставив блондинку абсолютно беззащитной перед его потемневшим, хищным взглядом. В тусклом свете торшера ее кожа казалась отлитой из теплого золота. Виктория прерывисто выдохнула, когда прохладные ладони хирурга властно легли на ее бедра, сминая простыни.
В этой спальне больше не было расчетливой номенклатурной содержанки и циничного врача. Остались лишь мужчина, прекрасно знающий, как довести женщину до потери рассудка, и хищница, готовая сгореть в этом огне дотла.
Альфонсо не торопился, растягивая каждую секунду этой последней московской ночи. Его губы прокладывали влажные, обжигающие дорожки по
