Да-да. У Афины в ходу пишущая машинка; не какой-то там «ворд», «гугл-докс» или «скривенер». Свои тексты она набрасывает в линованных блокнотах, пополняя набросками на стикерах, и уже затем настукивает полноценные черновики на своем «ремингтоне». Это заставляет ее тщательней «фокусироваться на уровне предложений» (ее словечки, которые так часто проскальзывают в интервью, что я уже затвердила наизусть). Потом из нее вылетают уже целые абзацы, так что в плане продуктивности то на то и выходит.
Ну правда. По-честному: кто так говорит? И кто так думает?
Эти уродливые в своей вычурности электрические девайсы по немыслимой цене — для авторов, что не могут связно выдать больше абзаца, все равно затем поглядывая в Twitter. Но Афине это, видите ли, не по нраву; она пользуется винтажной пишущей машинкой — трескучим устройством, для которого надо покупать специальные чернильные ленты и толстые, прочные листы.
«На экране я писать просто не могу, — сетовала Афина. — Мне надо видеть текст в печатном виде. В напечатанном слове есть что-то основательное. Возникает ощущение постоянства, осязаемости того, что ты пишешь. Это меня концентрирует, проясняет мысли и придает прозе осязаемости».
Я забредаю вглубь кабинета, в подпитии не соображая, что это неприлично. В каретке еще торчит лист бумаги, на котором всего одно слово: «КОНЕЦ». А рядом с машинкой стопка страниц толщиной в ладонь.
Рядом со мной материализуется Афина, в каждой руке держа по стакану.
— О, это мой проект по Первой мировой. Наконец-то закончила.
Афина славится своей скрытностью насчет проектов, которые еще не завершены. Никаких бета-ридеров[1028]. Никаких интервью, выкладывания фрагментов в соцсетях. Даже ее агенты и редакторы не могут видеть хотя бы набросков, пока вещь не написана целиком. «Это должно вызревать, вынашиваться внутри меня, пока не станет жизнеспособным, — сказала она мне однажды. — Если я явлю миру вещь прежде, чем она полностью сформируется, — это гибельно». (Странно, что никто не критиковал ее за эту гротескную метафору, но, думаю, все в порядке, если это исходит из уст Афины.) Единственное, что у нее проскальзывало в последние два года, — это что она готовит роман, имеющий отношение к военной истории двадцатого века и что для нее это «большой художественный вызов».
— Блин, — буркаю я. — Поздравляю.
— Как раз сегодня утром напечатала последнюю страницу, — щебечет Афина. — Никто еще ничего не видел.
— Даже твой агент?
— Джаред? — Афина смешливо фыркает. — Его дело только меня пропихивать и подписывать чеки.
— Ого, толстенная какая.
Я подхожу ближе к столу, тянусь к стопке, но отдергиваю руку. Пьяная дурища — да как я вообще смею здесь шариться и что-то лапать!
Однако Афина вместо того, чтобы шлепнуть меня по ладони, одобрительно кивает:
— Ну так что?
— Ты хочешь, чтобы я это прочитала?
— Ну, не сказать, чтобы прямо сейчас. — Она смеется. — Это и за ночь не осилить. Просто… просто я так рада, что все это теперь позади. Глянь, какая стопка — красиво, правда? Увесистая. Прямо-таки… что-то в этом есть. Объем, весомость.
Звучит нетвердо; она пьяна так же, как и я, только мне досконально понятно, что она имеет в виду. Эта книга огромна во многих смыслах. Прежде всего это творение, которое оставляет след.
— А можно… — Мои пальцы зависают над стопкой.
— Да бери, пожалуйста. — Афина размашисто кивает. — Мне надо еще привыкнуть к тому, что она здесь, снаружи. Что я наконец разродилась.
Как объемно, стоически сказано. Я осознаю, что чтение этих страниц лишь распалит во мне зависть, но ничего не могу с собой поделать. Снимаю с самого верха десятка полтора страниц и бегло их просматриваю.
Боже правый, хорошо-то как.
Читать подшофе не мой конек — глаза будто соскальзывают с оконцовки каждого абзаца, — но даже этот небрежный, беглый просмотр дает понять, что книга будет потрясающей. Почерк плотный, уверенный. Нет мелких огрехов, как в ее дебютной работе. Голос повзрослел, обрел чеканность. Каждое описание, каждый стилистический оборот — слово к слову, цельно.
Мне бы так. Но мне так, наверное, и в жизни не написать.
— Тебе… нравится? — выдыхает Афина.
Она нервничает. Глаза распахнуты, почти испуганны; наблюдая за мной, она растерянно теребит свое ожерелье. Как часто она разыгрывает это представление? И с какой силой ее осыпают похвалами, когда она это делает?
Это мелочно, но я не хочу выносить свое истинное суждение. Пусть эта игра работает с восторженными рецензентами и фанатами, но не со мной.
— Не знаю, — блекло отвечаю я. — Какое тут спьяну чтение.
Она выглядит удрученной, но только на мгновение. Мне видно, как она поспешно натягивает улыбку.
— Да-да, глупо, конечно, чего-то требовать…
Мигнув, она смотрит вначале на свой стакан, затем на меня, а затем на свою гостиную.
— Тогда, может, просто… позависаем?
И вот мы зависаем вдвоем с Афиной Лю.
В подпитии она, оказывается, потрясающе проста, не сказать банальна. Не рассуждает ни о Хайдеггере, ни об Арендт, ни еще о каких-нибудь философах, которыми так любит козырять в интервью. Зато рассказывает взахлеб, как она однажды очаровательно провела время в Париже, став моделью на шоу Prada (вышло совершенно случайно: постановщик просто заприметил ее возле кафе и пригласил участвовать). Хихикая, мы перемываем кости знаменитостям. Сходимся, что тот последний красавчик с собачьими глазами нас никак не колышет, а вот на Кейт Бланшетт нам всегда стоит равняться. Афина хвалит мой стиль. Спрашивает, откуда у меня такие туфли, брошь, серьги. Восхищается моим умением экономить: «А я так и покупаю половину своих вещей в Talbots, как старушня». Я смешу ее рассказами о своих студентах — стайке прыщавцев с сонливыми глазами, которые, наверное, смогли бы пролезть в прихожку Лиги Плюща[1029] из-за связей своих родителей, если только не провалятся с явно чужими эссе, в которых наперебой плачутся о каких-то жизненных невзгодах, которых у них сроду не бывало. Вместе мы вспоминаем истории о неудачных свиданиях, о своих сокурсниках, о том, как однажды запали на одного и того же парня из Принстона.
В итоге мы растягиваемся у нее на диване и хохочем до колик в боках. Я и не подозревала, что с Афиной можно так весело проводить время. Никогда прежде я не была с ней настолько собой. Знакомство мы водим уже более девяти лет, но я всегда держалась в ее присутствии несколько настороженно — отчасти потому, что нервничала, а вдруг она поймет, что я и наполовину не такая блестящая или интересная, как она полагает, а отчасти из-за того, что происходило на первом курсе.
Но этим вечером, впервые за долгое время, я не чувствую, что мне нужно фильтровать каждое свое слово. Я не пытаюсь производить впечатление на гребаную Афину Инь-Ян Лю. Мы просто зависаем с Афиной.
— Мы должны видеться чаще, — то и дело повторяет она. — Джуни, ну честно, почему мы никогда не делали этого раньше?
— Сама не знаю, — отвечаю я и добавляю, пытаясь быть глубокомысленной: — Может, мы боялись того, как сильно понравимся друг другу?
Слова глупые и совершенно не вяжутся с действительностью, но, похоже, ей приятно их слышать.
— Может быть, — горячо соглашается она. — Может быть. О, Джуни! Жизнь так коротка. Зачем мы возводим эти стены?
Глаза у нее сияют. Рот увлажнился. Мы сидим бок о бок на ее футоне, сведя колени так близко, что они почти соприкасаются. В какое-то мгновение мне кажется, что Афина сейчас наклонится и меня поцелует (вот это пассаж! вот это оборот!), но вот она отшатывается и взвизгивает, а до меня доходит, что мой стакан с виски накренился так сильно, что плеснулся на пол — слава богу, что на паркет; если бы испортился один из дорогущих ковров Афины, я бы, наверное, выбросилась с балкона. Она смеется и бежит на кухню за салфеткой, а я делаю еще глоток, для успокоения, дивясь своему бешено колотящемуся сердцу.
