определяющим здесь было именно то, что он «на ногах». Стоит. А значит, гарнизон не дрогнет. И только вот этим своим поступком он очень многое сделал. Как минимум, вселил надежду и стойкость в защитников; поколебал уверенность и волю у врага.
Я оторвался от трубы и поглубже зарылся в сугроб.
Может, это было и неправильно. Может, мне давно уже пора было уяснить, что русскому боярину, генералу и доверенному лицу государя не пристало, словно безродному татю, ползать на пузе по мерзлой грязи. Но факт оставался фактом: я по-пластунски, на локтях и коленях, обполз уже чуть ли не половину всего внешнего периметра шведских осадных линий вокруг Новгорода.
Я до рези в глазах всматривался в их укрепления, анализировал расположение пикетов и секретов, караулов и мест сборищ солдат и офицеров, пытаясь нащупать слабину, чтобы понять, куда больнее всего ударить прямо сейчас. Но явных, существенных изъянов в шведской обороне не находил. Враг окапывался грамотно. Пока что я видел отличные возможности только для точечных диверсионных действий, но никак не для масштабного, открытого боя. Ну или по крайней мере без артиллерии. Нахрапом проскочить не выйдет, а в условиях городского боя во-многом нивелируется преимущество винтовок.
Вот если бы шведы, обуянные гордыней, вышли из-под Новгорода в чистое поле для генерального сражения… И если бы их было не одиннадцать-двенадцать тысяч, как сейчас, а хотя бы тысяч пять-шесть, я бы, не задумываясь, рискнул дать им бой. Всё же наше подавляющее технологическое преимущество — возможность из нарезных штуцеров расстреливать плотные порядки врага с дистанции, на которой их гладкоствольные мушкеты абсолютно бесполезны, — это колоссальный козырь. Именно его и стоило бы разыграть. Но лезть с винтовальщиками на подготовленные редуты — чистое самоубийство.
Я лежал в снегу, который ночью выпал густым ковром и сейчас продолжал медленно кружить над первой столицей Древней Руси. Над тем самым городом, куда — если откинуть академические споры о Ладоге — был когда-то призван легендарный князь Рюрик.
Колыбель русской цивилизации встречала нас ледяным безмолвием и кровью.
Снаружи, вокруг города, и внутри захваченных посадов постоянно сновали шведские патрули. Но в нашу сторону, к темному подлеску, никто соваться не рисковал. Тех же секретов, что шведы выставили на опушках, мы сняли тихо. Получилось подобраться вплотную, взять на ножи и вырезать без единого выстрела. Даже без существенных криков — только с глухими хрипами да негромким, булькающим стоном умирающих северных завоевателей, чья кровь сейчас дымилась на новгородском снегу.
Так мы прорубили себе невидимую тропу к главным объектам диверсии.
Группу в этот раз вел Глеб. Наблюдая за его бесшумными, кошачьими движениями, я окончательно утвердился в своем решении: я сделаю из этого парня — весьма способного, в меру жестокого и по-хорошему рассудительного, как и должно быть в характере идеального диверсанта — эдакого Павла Судоплатова восемнадцатого века. А может и в семнадцатом успеет прославиться.
Мое собственное время полевых выходов неумолимо истекало. Уж точно в самое ближайшее время мой статус либо еще более укрепится по воле Петра, либо я с треском рухну вниз. Учитывая мое самоуправство с войсками, я буду либо на белом коне, либо в тяжелых кандалах. И в том, и в другом случае надеяться на то, что я смогу и дальше вот так лично ползать по тылам с кинжалом в зубах, не приходилось. Мне нужен был надежный цепной пес, начальник моего собственного спецназа.
И ум у этого начальника должен быть незашеренным, он должен всем быть мне обязанным. Вот… и жену Глебке выбрали и продвигаю его по службе и дом ему приказал поставить на своих землях. Если такой вот предаст… То можно вообще разочаровываться в людях.
Идущий впереди Глеб вдруг замер. Припав на одно колено, он чуть приподнял левую руку и начал быстро крутить и сгибать пальцы, передавая сообщение по цепочке.
Я усмехнулся одними губами. Еще немного, и мы изобретем полноценный язык тактических жестов. Уже сейчас мы дошли до того, что сложнейшие приказы — «внимание», «вижу цель», «обходить с фланга», «снять часовых» — можно было объяснить всего лишь движением кисти и комбинацией пальцев одной руки, не издав ни звука.
Глеб увидел впереди очередной заслон. Судя по жестам — охранение серьезное, но он брался утверждать, что шанс сработать в абсолютной тишине у нас есть. И я прекрасно понимал: вся эта виртуозная игра пальцами, которую сейчас демонстрировал де-юре командир нашего передового отряда, предназначалась лично мне.
Глеб сдавал экзамен. Своего рода выпускной тест на профпригодность, где я, главный экзаменатор, принимал непосредственное участие, хотя сознательно оставался в условном резерве, чуть позади, готовясь в случае провала поддержать отход группы плотным огнем из штуцеров.
Два десятка отборных русских бойцов, словно призраки, сперва по-пластунски, а затем приподнявшись и согнувшись в три погибели, грамотно рассредоточились по небольшой заснеженной площади. Шестеро из них сжимали в руках тяжелые арбалеты — самое надежное и тихое оружие для снятия часовых на средней дистанции. Они взяли сектор на прицел.
Сам Глеб вытащил из ножен свой длинный, тяжелый нож, тускло блеснувший в свете луны, и скользнул в тень, отправляясь за своей жертвой.
Надо отдать шведам должное: в своей воинской педантичности их армия могла бы сравниться разве что с армией пруссаков, да и то образца Фридриха Великого. Службу они несли исправно. Здесь, на посту, никто не спал, бодрствовали, пусть и прислонившись к алебарде. А объект перед нами был архиважным: судя по усиленным патрулям и рядам подвод, это был тот самый, главный и самый большой склад с порохом и боеприпасами, питающий осадную артиллерию. Охранялся он тщательно.
Глеб подобрался к штабелям ящиков почти вплотную. Замерев за бочкой, он поднял с земли несколько мелких камушков и щелчком бросил их в сторону пустых телег.
Камешки сухо стукнули по дереву. Жертвы — два рослых шведских мушкетера, переминаясь с ноги на ногу от холода — моментально отвлеклись на звук. Оба одновременно выкрутили головы в противоположном от Глеба направлении, вскидывая мушкеты.
Этой секунды хватило.
Черной тенью Глеб метнулся из-за укрытия. Два резких, невероятно быстрых и хирургически выверенных удара. И два трупа. Ну, или почти трупа.
Глеб ударил обоих сзади, точно в сонные артерии на шее, тут же подхватывая оседающие тела, чтобы не брякнула амуниция. Теперь эти бравые шведские воины, захлебываясь собственной кровью, лишь судорожно задыхались и тихо хрипели, не в силах произнести ни единого громкого звука. Сработано чисто. В нынешней ситуации подобные жестокие действия были не просто оправданы — они были единственно
