он меня.
— Зачем? Вот пообщался я к с вами, с вашей супругой, с Надей и показалось мне, что не заслуживаете не вы, не ваша семья того, что произойдёт если вас посадят. Причём надолго. И не факт, что вы вообще с зоны выйдете. А если выйдете, то сами понимаете каким. Я, Яков Семёнович, понимаю, конечно, что вы не без греха. Вот по этому и предупреждаю вас.
Лернер допил коньяк из рюмки и уставился на меня тяжёлым взглядом.
— Ты, что же полагаешь, что вот я — еврей- барыга, который обирает трудящихся и жирует на временных трудностях, набивая свой кошелёк золотом?
— Я думаю, что в нашей стране существует такая вот дурацкая система, которая волей- неволей делает из таких людей как вы — преступников. Нет. Может когда-то эта система и вполне себе оправдана была, а сейчас она уже несколько устарела. И кстати говоря обилия золота я в вашей квартире, что — то не приметил. Хотя и понимаю, что человек вы не бедный. А насчёт еврея- барыги оставим эти слова на вашей совести.
Лернер рассеянно сунул окурок сигареты в свою же рюмку, достал из пачки вторую, закурил, встал со стула и начал расхаживать по комнате, что-то бормоча себе под нос. Походив так некоторое время он обернулся ко мне и сказал:
— А, что ты сидишь, как неродной? Не ешь и не пьешь? Вон Рая, как старалась.
Я налил себе в рюмку коньяк, выпил, и закусил бутербродом с чёрной икрой.
— Ты пойми, Андрей, — обратился ко мне Лернер,- вот всё, что я делал, я делал для них. Для жены и дочки. Рая же три года в гетто провела, чудом выжила. Да после этого, врачи сказали, что у ней детей никогда не будет. Мы же, что ни делали. К каким светилам только не обращались, всё напрасно было! Один ребёнок только родился, да и тот мёртвый. Рая после этого полгода с постели не вставала. А потом Надя родилась. Вымоленный ребёнок. Я,что думаешь не знаю, что у меня жена крещённая и в церковь ходит? Да знаю прекрасно. Не знаю, что там Софья тебе про меня наговорила, только учти, она меня почему-то с самого детства не переносит… А нас Лернеров осталось, раз, два и обчёлся. Всех немец истребил.
А Софья, как воротила от меня нос, так и воротит. Я думаешь не видел как она на меня смотрела тогда? Я вообще удивился, как это она сподобилась пригласить меня. Потом -то понял. Ей нужно, что бы ты всегда у неё под рукой был, если у Миши опять рак вернётся. Вот и понадобился я ей. Что бы смог прописку тебе сделать. А так бы она меня и за порог не пустила.
— Яков Семёнович, да не переживайте вы так. То, что Софья Абрамовна не вполне объективно относится к вам я понял очень быстро. А насчёт того, что она вас не любит. Такое бывает Иногда человек может испытывать совершенно немотивированную неприязнь к другому человеку, даже близкому родственнику. Пытается преодолеть её ничего у него не получается. А потом начинает придумывать оправдания этой неприязни. Вот так и Софья Абрамовна. Вы с ней просто не на одной волне живёте. Что поделать?
— А два года назад, что было? — продолжил Яков Михайлович,- Надя тогда в мальчика из параллельного класса влюбилась. А я испугался, что испортят девку раньше срока, ну и добился, что бы её в другую школу перевели. Подальше от любви этой. Так Софья прибежала ко мне и как только меня не обзывала! И нацист я и расист. Мол специально дочку в другую школу перевёл, чтобы она с русским мальчиком не ходила. Это я то нацист? Да я всю жизнь среди русских живу. Что еврейского во мне осталось- то? Одна фамилия да нос. А жена вообще мэшимэд! И дочка кстати тоже. Так какой я расист?
— А вот это вы зря по моему сделали, Яков Михайлович, надо было дать Наде закрыть гештальт. Первая любовь почти всегда, ничем заканчивается, зато помнится всю жизнь. А вы вмешались и не позволили ей закрыть гештальт. Теперь она всю жизнь будет думать при всяких там личных неудачах, что это у неё потому, что вы ей тогда не позволили развить отношения с этим мальчиком. Она будет считать, что как раз в этих отношениях её и ждало счастье.
— А, что такое закрыть гештальт? — спросил меня Лернер.
— Это из психологии. Говоря простыми словами, завершить некую незавершённую ситуацию, без этого она будет отнимать энергию у человека. Да и псориаз у Нади именно после этого прогрессировать начал?
— Теперь- то я понимаю, что дурак был. Но ты пойми и меня, Андрей, испугался я за неё. А вдруг в подоле принесёт?
— Ну первая любовь у всех была. И как-то благополучно всё заканчивалось. В основном.
Лернер махнул рукой.
— Да общались они всё это время. Тайком, но общались. А вчера Надя с этим мальчиком по телефону разговаривала. Я случайно услышал. Так, что пусть закрывает этот свой гештальт. Я уж мешать не буду. Учёный. Может какой толк из всего этого и выйдет.
* * *
Мы ещё выпили и Яков Семёнович махнув рукой на дела, заказал второй графин, повторно предупредив жену, что его нет ни для кого.
— Когда в Мытищи поедешь? — там тебя ждут. Я уж кого надо предупредил, — спросил он меня.
— Как с Надей всё завершу так и поеду.
— Вылечишь её?
— Не знаю. Гарантировать, что не произойдёт рецидива не могу. Но улучшение у неё будет капитальное. Это я обещать могу. В раздельном купальнике на пляж выйти сможет. Она кстати уже спрашивала меня об этом.
Лернер фыркнул.
— Нам мужикам бы их заботы.
— Точно.
— То, что ты мне сказал, о чём предупредил, очень даже к месту,- продолжил Яков Семёнович,- понимаешь, Андрей, меня на службе подсиживать начали. И Трегубов рожу воротить от меня стал. Я всё переживал, переживал, а теперь ты мне как камень с души снял. Уйду к чёрту из Главторга. Пусть даже с понижением, но уйду. Целее буду. На моё место желающие найдутся. Честное слово, устал я от этой работы. От интриг этих. Уйду. А насчёт системы ты всё правильно сказал. Хреновая у нас система. Ты вот, что думаешь я взятки давал и
