class="p1">— Я не то хотел, — смутился Колька.
— Знаю, что не то, — сказал Мальцев. — Все мы не то хотели. Помолчим да пойдём. И запомним — вот за это с ними и воюем. Чтоб такого не было.
Помолчали. Хороший он был всё-таки политрук, Мальцев — когда говорил не казённое, а своё, выходило в самую точку. Мы постояли над мёртвой деревней, и каждый, думаю, дал себе какой-то зарок, а потом пошли дальше. К мосту. Делать свою работу — ту, ради которой и затевалось всё, и за которую вот так, пепелищами, расплачивалась земля.
Мост был хорош и охранялся. Это я тоже отметил как примету новых времён. Раньше мосты в тылу охранялись формально, по одному-двум часовым на каждом конце. Здесь — с обеих сторон будки, часовые, шлагбаумы, пара пулеметных гнезд. Не крепость, но и не комендатура с сонными картёжниками.
Ну или этот мост всегда так охраняли — больно широк и удачно расположен. Каменно-деревянный, на быках, перекинутый через горную речку в теснине, он держал дорогу, по которой немцы возили в горы и из гор снабжение, технику и людей. Объезд — далеко, километров тридцать по дерьмовым горным дорогам получается. Свалить мост — значит парализовать эту дорогу надолго, пока не наведут новый. Лев, едва глянув на него сверху, из кустов, где мы залегли, оживился, как охотник при виде дичи.
— Красавец, — прошептал он, разглядывая мост в трофейный бинокль. — На быках. Старой кладки. Вот сюда если положить, — он что-то прикидывал про себя, шевелил губами, — И сюда… уйдёт весь пролёт. Починят, но на быки нам взрывчатки не хватит. Командир, я сделаю, дай только к опорам подобраться и время.
— Подобраться и время — это моя забота, — сказал я. — Снять охрану и дать тебе работать спокойно. Твоя забота — чтоб рвануло как надо. Сколько тебе времени нужно?
— Полчаса. Лучше час. Если без спешки — сделаю чисто, и мост ляжет весь. Если гнать — заложу криво, рванёт, а полмоста устоит. Тут спешить нельзя, командир, тут как у хирурга — руки трясти не должны.
— Хер его знает, сколько времени будет, — признался я. — Делай сначала то, что можно сделать быстро. Время останется — усиливай. Мы насмерть стоять здесь себе позволить не можем.
Сапер кивнул.
— Все, отдыхаем и ночью идем, — убрал я бинокль.
Готовились до ночи. Я излазил подходы, вычислил часовых — их было шестеро: по двое на концах моста, двое в пулемётных гнёздах. Смены, маршруты, где темно, где фонарь, кто какой сектор держит. Работа знакомая, привычная, я делал её на автомате, и где-то на краю сознания привычно удивлялся, как ладно ложится наука той жизни на дело этой.
Дождавшись, пока большая туча скроет луну, мы выдвинулись. Часовых тихо — по уму, по очереди, чтоб ни один не успел вскрикнуть и чтоб смена на другом конце не хватилась раньше времени. Я взял одного у ближнего конца, Хасанов — второго, тенью, ножом. Пулемётчиков в гнёздах сняли так же — подобрались сзади, и всё. К тому времени, как мы зачистили оба конца, ни один немец не успел понять, что мост уже не его. Тихо. Чисто.
— Лёва, — позвал я тихо. — Твой выход. Работай.
Мне всегда нравилось смотреть за работой мастера своего дела. Даже если ничего не понимаешь, отточенные движения, спокойное, сосредоточенное лицо и словно сам собой появляющийся результат — все это заставляло порой глазеть часами.
Лев спустился к опорам — щуплый, в очках на бечевке, совершеннейший неуклюжий интеллигент с виду — и преобразился. Под мостом, в темноте, при свете прикрытого фонарика, появился другой человек: точный, спокойный, сосредоточенный, без единого лишнего движения. Он не суетился, не спешил, не дёргался. Он ходил вокруг опор, трогал кладку, что-то прикидывал, размещал заряды так и эдак, переставлял, тянул шнур. Лицо у него было отрешённое и довольное — лицо человека, который делает то, что умеет лучше всего на свете, и делает с любовью.
Я держал периметр, расставив своих на прикрытии, сам поглядывал то на дорогу, то на работающего внизу Льва. Гурьев, лежавший рядом со мной на прикрытии, тоже смотрел вниз, на сапёра, и я видел, что и в нём что-то ворочается. Он молчал. Не бухтел, не обзывал. Смотрел, как щуплый «жид слепошарый», которого он давеча списал в подвальные сидельцы, ловко и уверенно делает дело, которого ни сам Гурьев, ни кто из нас не сумел бы. Я не лез к Гурьеву с разговорами — пусть смотрит. Иное доходит до человека не через слова, а через глаза.
Лев провозился час, и к его концу я дергался и слушал ночь с тройным усердием. Долго, мать его, и каждая минута приближает потенциальные неприятности. Наконец, Лев вылез из-под моста перепачканный, довольный, прокладывая за собой шнур.
— Готово, командир, — доложил он шёпотом. — Уходим подальше, а то сильно рванет — пролеты все положит.
Мы отошли. Далеко, за поворот теснины, за скалу, чтоб не накрыло. Лев устроился с подрывной машинкой, глянул на меня — я кивнул.
— С богом, — сказал Калюжный.
— С наукой, — поправил Лев и крутанул.
Мост встал на дыбы.
Грохнуло так, что заложило уши и дрогнула земля под брюхом. В небо взметнулось пламя, дым, каменное крошево, обломки балок. Эхо заметалось по теснине, размножилось, ударило по горам. А когда осело и рассеялось, моста уже не было. Был провал, дымящиеся обрубки быков по краям и груда камня и битого дерева в речке внизу. Дорога кончилась. Немцам теперь сюда возить нечего и не по чему — пока новый не наведут, а это минимум недели.
— Красиво, Лева, — оценил я.
— Я ж говорил, — Лев поправил очки, и в темноте было слышно, что он улыбается, устало и счастливо. — Мосты — моя слабость. Жалко даже немного. Хороший был мост, старой работы. Это я не немца жалею — мост. Мост-то чем виноват?
— Философ, — хмыкнул Гурьев.
И в этом «философе» не было злобы, а было что-то почти уважительное. Лев глянул на Гурьева, чуть усмехнулся, но цепляться не стал — умный, понимает, что лёд тронулся и не надо торопить.
— Уходим, — скомандовал я. — Быстро и далеко, потому что щас сюда весь Вермахт нагрянет, а с ними до кучи Люфтваффе. Все молодцы, а теперь ноги в руки.
И мы
