и тут же бросилась к нему.
— Коля…
Голос сорвался. Она вцепилась в него обеими руками.
— Что случилось? — спросил он, обнимая её. — Я ничего не понял из твоего звонка. Что с Катей?
— Мы сидели… просто сидели… всё было хорошо… а потом она побледнела, сказала, что тревожно ей… потом боль… потом её увезли… — слова у Марины путались, речь сбивалась. Она всхлипнула, подняла к нему лицо, мокрое от слёз. — Там худо всё, Коль. Они ничего толком не говорят. Но я же чую. Все бегают туда-сюда, как куры безголовые. Какие-то врачи прибежали, потом ещё кого-то позвали…
Договорить она не смогла.
Коля крепче прижал её к себе, ладонью накрыл затылок и несколько секунд просто держал. Сам он тоже побледнел, и в глазах у него не было того спокойствия, которое он пытался изобразить голосом.
— Тише, — проговорил он глухо. — Не причитай раньше времени. Катя крепкая баба. Серёга тоже крепкий мужик. Значит, и пацан у них крепкий. Всё будет хорошо.
Он говорил, а сам смотрел мимо плеча Марины. Туда, где в глубине коридора снова распахнулась дверь и две медсестры почти бегом проскочили внутрь с какими-то свёртками и стеклянными флаконами на подносе.
Марина тоже это увидела. И судорожно вцепилась в лацкан его кителя.
— Коля…
Он ничего не ответил. Только сильнее прижал её к себе.
Где-то дальше, за ещё одной дверью, послышался короткий окрик. Потом звон металла. Потом снова торопливые шаги.
По коридору снова кто-то быстро прошёл. На этот раз даже дежурная сестра у поста поднялась со стула и, ничего не объясняя, торопливо направилась в ту же сторону.
Марина проводила её взглядом и почувствовала, как всё внутри медленно холодеет.
А Коля неподвижно стоял рядом и только сильнее стискивал зубы, думая, что надо бы выйти на улицу, а то здесь даже он начинает себя накручивать, что уж говорить о дурной бабе, которая того и гляди хлопнется в обморок, настолько себя накрутила.
* * *
Я не стал дожимать ручку.
Именно это нас, возможно, и спасло.
Благодаря всему своему накопленному опыту я не стал бороться с машиной лоб в лоб. Вместо этого отпустил усилие ровно настолько, чтобы не ухудшить наше положение, подхватил ногами, добавил то минимальное усилие и посадил машину.
Посадка вышла грубой. Колёса жёстко коснулись земли. Тряхнуло знатно. Самолёт подпрыгнул, пошёл дальше.
— Держи! Не бросай! — вмешался Гагарин.
— Держу!
Машину повело, но я удержал, не дал разболтаться и уйти в сторону. Наконец МиГ побежал по полосе как положено, хоть и тяжело, словно неохотно.
Скорость начала падать.
Ещё.
Ещё.
И только когда стало окончательно ясно, что мы не перевернёмся, не сорвёмся с полосы и не подпрыгнем снова в каком-нибудь последнем издевательском выверте, я понял, что всё — сели.
Живы.
Я выдохнул так резко, будто всё это время вообще не дышал.
— Земля, борт сел, — сказал Гагарин в эфир. Голос у него был хрипловатый, но в целом спокойный. — После столкновения с воздушной помехой. Требуем осмотр машины и аварийную группу.
На этот раз нам ответили быстро.
Нас довели до конца пробега, свернули с полосы и остановили на рулёжке в стороне. Велели не покидать машину до подхода специалистов. Аварийная команда уже выдвинулась. За ними подтягивались технари и кто-то из начальства по лётной части.
Я выключал всё почти машинально. Руки работали, а мозг только сейчас догнал, что всё прошло, что всё позади.
Когда открыли фонарь и в кабину ворвался сырой воздух, мне захотелось поскорее выбраться, просто сесть на бетон и никуда больше не двигаться.
Но, разумеется, никто нам такой возможности не дал.
Выбирались мы сами, без посторонней помощи. На земле ноги сразу налились свинцом. Я отошёл от самолёта на пару шагов и обернулся.
Теперь следы были хорошо видны. По правой стороне, ближе к хвостовому оперению, тянулась рваная протяжка. Краску содрало. А ближе к кромке за что-то всё ещё цеплялся обрывок то ли стропы, то ли тонкий трос.
— Покурить бы сейчас, — бросил я хрипло, отворачиваясь от самолёта.
Гагарин удивлённо посмотрел на меня и даже бровь чуть поднял.
— Ты ж не куришь.
Я кивнул.
— Не курю. И запаха не терплю. Но сейчас остро захотелось.
Он хмыкнул.
— Понимаю.
Постояли молча.
Потом посмотрели друг на друга и вдруг оба нервно рассмеялись. Напряжение выходило из нас вот таким образом. Смех был неуместным и быстро сошёл на нет, но после него стало легче дышать.
Гагарин посерьёзнел.
— А ведь ты был прав.
Он кивнул на самолёт.
— С самого начала чуял, что что-то не так.
Я пожал плечами.
— Повезло, что обошлось всё.
— Это было не везение, — отрезал он и покачал головой. — Ты первым увидел помеху. Верно оценил ситуацию, правильно среагировал. Так что не скромничай.
Я отвёл взгляд.
— Что это, по-твоему? — перевёл я тему.
— Похоже на метеозонд. Или на что-то очень похожее. Шар, подвес, стропа. Но слишком уж удачно он у нас на пути оказался.
Он помолчал секунду, потом сказал тише:
— И мне показалось, что нас хотели уронить.
Я кивнул.
— Очень похоже на то.
— Ну, теперь разберутся, — уверенно проговорил он. — Мы живы. Машина цела. Следы есть. Если ещё и ту дрянь найдут на земле, совсем хорошо будет.
Я провёл ладонью по лицу.
— Чёрт бы их побрал.
— Кого? — посмотрел на меня Гагарин.
— Всех причастных, — ответил я, пожав плечами.
Дальше нас повели по обычному, необходимому после такого случая маршруту. Сначала был короткий опрос прямо на месте. Спрашивали, кто что видел, в какой момент заметили помеху, как вела себя машина после контакта, что было со связью.
Потом нас утащили медики. Проверили давление, пульс, зрачки и общее состояние.
После медиков мы отправились на разбор уже в помещении. Опрашивали нас по отдельности друг от друга, без техников и начальства. В общем, делали всё по уму. В таких случаях нужно сначала собрать сырые показания, пока память ещё свежа и не изменилась под влиянием чужих слов.
Потом был ещё один осмотр машины. Её наверняка обступили специалисты, сфотографировали повреждения, кто-то из техников, должно быть, полез к хвосту. Меня туда, разумеется, не пустили. Там теперь начиналась не наша, а их работа. Но сам регламент я знал.
После этого стало ясно, что сегодня нас уже никуда больше не погонят, потому что вылет сорван, а машина повреждена.
Случай нештатный, значит, дальше нас ждут доклады, оформление и отправка домой.
К тому моменту, когда мы наконец оказались в Звёздном, я чувствовал себя так, будто меня перемололи и выплюнули. Уж лучше
