плохо лежит.
— Солидно! — кивнул я.
Перед нами уже лебезил худенький парнишка в белой рубашке, брюках и фартуке, провожая к столику недалеко от сцены. Впрочем, по буднему дню она пустовала — внутри вообще народу было немного, занято с полдюжины столов, в основном компаниями спортсменов и их дам.
— Не «Арагви» точно, — хмыкнула Алиса, медленно садясь на стул, заботливо мной пододвинутый под ее аккуратную попку.
— Да даже не «Русь» и не «Разгуляй» на Бауманской, — согласился Вован. — Зато все свои! Слышь, малой, — обратился он к парню, по-барски махнув рукой официанту. — Давай нам лучшее, что Санька сегодня у вас наготовил: горячее, салаты, графинчик водочки и винца. Сестренка, будешь вина?
Девушка пожала плечами и кивнула.
— Вот! И да! Сгоняй потом на кассу, — он сунул в ладонь парня десятку. — И два билета возьми на вечерний сеанс. Чё там сегодня?
— «Игла» с Цоем! — при упоминании имени певца глаза молодого работника сферы обслуживания на секунду вспыхнули обожанием. — Крутой фильм.
— Видел я его. Мутная херь, — поворчал Вова и отпустил парня.
— Да для тебя, братик, всё «мутная херь», — передразнила брата Алиса, доставая пудреницу и вглядываясь в зеркальце — не потекла ли тушь. — Всё, где думать надо.
— Это смотря о чём думать, — насупился Футболист, впрочем без обиды, скорее для вида. — Как двухкассетник, машину, магнитофон и денег тебе на нормальную жизнь — тут, в натуре, думать у меня получается.
— Ой! Ну не начинай нудеть, как старый дед, Вова! Ты же у меня не дурак и прекрасно понял, что я про двойные смыслы, про символизм, творческий замысел автора.
— Главное, чтоб двойной смысл вообще имел смысл, — вмешался я в беседу родственников, хохотнув. — А то порой за попыткой выглядеть глубоко творцы забывают о зрителе. О том, что их неплохо было бы еще и увлечь.
— Во, в натуре! Славян дело говорит, — одобрительно ткнул в мою сторону пальцем друг.
Я не стал говорить Алисе, что уже тоже видел «Иглу» — и не единожды, и даже однажды вообще в двадцать первом веке. И, честно сказать, чем старше становился, тем меньше это кино понимал. Это не фильм даже, а рок-альбом, под который слепили связанный некими смыслами видеоклип. Понятно, что о вкусах не спорят. Но это полулюбительское кино — точно не для меня. Допускаю, что для тинейджеров эпохи перестройки, которых задолбали советской агиткой и которым хотелось чего-то нового, эта «Игла» — некий глоток свежего воздуха. Но еще раз — не мое.
После короткого и сытного ужина мы ушли с Алисой в зал, где сели на задние ряды. Могли себе позволить — свободных мест хватало. Где-то к концу фильма я заскучал и всё чаще гладил девушку по коленке, а потом и по бедру. К концу она сдалась, и мы перешли к поцелуям — так что концовку «Иглы» безбожно пропустили. Хотя есть ли у этого фильма концовка?
— Домой? — прошептала Алиса, поправляя помаду на своих тонких, слегка припухших губках. Зал к тому моменту уже почти опустел, а свет включили.
Я кивнул и встал на ноги, по-джентельменски подавая даме руку. Мы покинули кинотеатр, поймали такси и очнулись от поцелуев и ласк уже в коридоре ее пустой квартиры. Вова то ли загулял, то ли поехал по каким-то своим делам.
— Стой! — девушка тяжело выдохнула и мягко толкнула меня ладошками в грудь. — Я же не железная! Хватит!
— Ну так может…? — в порыве буйства гормонов намекнул я на очевидное.
— Нет! — покачала она головой. — Ты не подумай, я не «динамо». Просто у меня еще не было, понимаешь? — посмотрела она на меня с вопросом в глазах — как прореагирую на такое признание? — Короче, это должно быть как-то красиво. А не вот так. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнул я.
Девственниц я, честно говоря, по прошлой жизни старался обходить стороной. Но тут был совсем другой случай. Прикинув в голове расклады, выдал идею:
— Давай тогда в субботу съездим вечером на базу отдыха ко мне в Долгопрудный? Там на берегу залива есть у меня один красивый домик. Пожарим мясо, выпьем вина?
— Давай! — быстро закивала девушка, а потом, заломив руку, добавила: — А сейчас прошу — уйди! Вот прямо сейчас! А то это плохо кончится.
Я пожал плечами. Сделал шаг к ней навстречу — девушка вздрогнула, но я лишь поцеловал ее в лоб на прощанье и вышел за дверь. Благо раздеться и разуться я так и не успел. Пора было ехать домой. Интересно, как там дела у Журика?
27 ноября 1988 года, г. Долгопрудный. Никита Игоревич Журов
Никита Игоревич, которого в известных кругах именовали Журиком, смотрел на проплывающие за окном серые улицы подмосковного Долгопрудного и нервно перебирал в руке любимые четки. На дворе было утро, но небо заволокло лоскутным одеялом свинцовых облаков, а блюдца луж покрылись хрусткой коркой первого ледка. Где-то вдали, над крышами частного сектора, лениво тянулся дым из труб — город просыпался.
Никита был зол. Нет, не так: внутри него клокотала ярость. Эту ночь он провел на ногах, не сомкнув глаз ни на минуту. Да что там — он и ел забыл, когда в последний раз. Четки в руке щелкали костяшками быстрее обычного, пальцы жили своей жизнью, отдельно от уставшего мозга.
А ведь все вроде складывалось нормально. Старый пердун Хромой на удивление смог решить вопрос с фурой, в чем молодой Вор до последнего сомневался. Но нет — машину Журик забрал лично и отогнал на овощебазу в Мытищи в пустой ангар. Чуйка до последнего нашёптывала Никите: что-то не так. Он даже решил подстраховаться и поехал за тачкой на двух машинах, но, как потом доложил Бульбаш, хвоста за фурой не было. Тревогу Никита списал на разыгравшуюся паранойю. Как оказалось позже, переживал Вор не зря — только вот не о том.
Журик после разгрузки легко обнаружил отмеченные мешки и, велев оттащить их в сторону, вскрыл упаковку, ожидая обнаружить свою нычку. Однако внутри искомого не нашлось. Он вытряхнул все наружу, порезал мешки в лоскуты, высыпав содержимое на землю — пусто! Пришлось перелопачивать весь остальной товар, с которым провозились почти до ночи. Ворочали мешки, чертыхались,
