не вождь, не оратор. Штабист. Который вам нужен.
— А вы, Борис Михайлович?
И вот здесь, на этот вопрос, Шапошников ответил с той прямотой, какая в их разговорах с Сталиным была установлена с самого начала, ещё с тридцать девятого года, и от которой ни один из них не отступал.
— Я работаю, пока могу. Может быть, ещё несколько месяцев. Может быть, год. Дольше — врачи не обещают. Ничего страшного — я свою войну отслужил.
— Вы её ещё не отслужили, Борис Михайлович. Война продолжается.
— Та, которая — для меня — уже отслужил. Дальше — Василевский. И я ему помогу, сколько смогу. А вы — продолжайте. Делайте то, что делаете. Это правильно.
Шапошников медленно протянул руку и положил её на руку Сталина, лежавшую на столике. Движения его утомляли. Это было не по-сталински: Сталин не любил, чтобы его трогали, и это знали все, включая Шапошникова. Но Шапошников знал и другое. Они оба были старики, хоть Сталин ещё и не до конца верил в это, и рукопожатие между ними было больше, чем нарушение этикета. Это был жест, в котором всё, что они вместе сделали за пять с половиной лет, и всё, что они ещё не успели сказать друг другу, и всё, что им предстояло, собиралось в одно.
Сталин не убрал руки. Шапошников держал.
Минуту они так сидели. Потом Шапошников отнял руку, медленно, и сложил снова обе на коленях.
— Ну, идите, товарищ Сталин. У вас работа. У меня — лекарства.
— До свидания, Борис Михайлович.
— До свидания.
Сталин встал. Постоял секунду, глядя на маршала в кресле. Хотел сказать что-то ещё, но не сказал, потому что говорить было нечего: всё уже было сказано рукопожатием. Потом повернулся, вышел из кабинета, в коридоре оделся, кивнул Марии Александровне (та снова молча кивнула в ответ), и вышел из квартиры. Спустился на лифте. Сел в машину.
— Кремль, — сказал он Митрохину.
Машина тронулась. Сталин сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. Снег падал сильнее, чем когда он ехал сюда, и фары встречных машин в этом снегу размывались жёлтыми пятнами. Он думал, что Шапошников — последний человек этого поколения, которое начало работать с ним в тридцатых, и что после Шапошникова придёт другое поколение, и что это поколение (Василевский, Антонов, Штеменко) будет в каком-то смысле рабочее, не великое, и от него не нужно будет тех широких творческих жестов, которые были у Шапошникова с его картами генштаба и которые Сталин-Волков застал ещё в полную силу. Будет другая школа. Тщательная, кропотливая, тихая. Школа, которая выиграет эту войну, если её правильно вести. И ему, Волкову, нужно будет работать с ней, и работать не так, как он работал с Шапошниковым, а по-новому, потому что новые люди требуют новых отношений.
Война продолжалась.
В Кремле, в своём кабинете, к двенадцати дня Сталин получил от Молотова проект ответа. Переплёт серой папки, две страницы машинописного текста на французском (рабочем языке Красного Креста) и русском. Сталин прочитал. Сделал одну поправку карандашом: в формуле о допуске в лагеря уточнил «включая все лагеря на территории Советского Союза без исключения», потому что Волков знал, что без этого слова «все» начнутся попытки выбирать, и решил закрыть лазейку заранее. Подписал. Передал обратно Молотову.
— Сегодня же, — сказал. — Через Красный Крест, без задержки.
— Сегодня же, — подтвердил Молотов.
— И копии — послу британскому и послу американскому. Лично, под расписку, к концу дня.
— Сделаем.
Молотов забрал папку и ушёл.
К вечеру восьмого января в Женеве делегат Международного Комитета Красного Креста передал советский ответ германской стороне через установленные каналы. К ночи восьмого января текст был передан по шифрованному телеграфу в Берлин. К утру девятого января ответ лежал на столе у Бека.
К утру девятого января также Идену в Лондоне и Хэллу в Вашингтоне был известен текст. Британская и американская реакции были предсказуемы: «разумно и осторожно», «не наше дело, мы на Тихом», «канал открыт, но не дипломатический — гуманитарный».
К утру девятого января все, кому полагалось знать, знали.
И теперь оставалось только ждать, какой будет следующий ход Бека. Потому что первый ход был сделан, и ответ на него дан, и обмен начнётся через неделю-две, и тысячи людей с обеих сторон пойдут домой, и это будет правильно, и это будет, впервые за полгода, не война, а что-то другое, у чего пока не было названия. Не мир, нет. Не перемирие. Но просвет. Тонкая светлая полоска между двумя тёмными стенами, через которую можно увидеть небо, если прищуриться.
Глава 2
Карта
Ответ Бека пришёл одиннадцатого января, в шестнадцать часов сорок две минуты, через Международный Комитет Красного Креста. Делегат Комитета в Москве, доктор Жюно, лично доставил конверт в наркомат иностранных дел; Молотов через полчаса принёс его в Кремль и положил на стол перед Сталиным: белый конверт, тот же тип бумаги, что и в первом обращении, та же сургучная печать, тот же тиснёный красный крест, и вид у Молотова в этот раз был спокойнее, чем три дня назад, потому что Молотов за эти три дня уже знал, какого ответа можно ожидать, и ожидание его получило подтверждение.
Внутри конверта был один лист. Ответ был короткий.
«Правительство Германии с удовлетворением принимает готовность Советского правительства к обмену военнопленными через Международный Комитет Красного Креста. Правительство Германии подтверждает свою готовность к полному обмену без ограничений и предлагает начать организационные консультации между представителями обеих сторон при посредничестве Комитета в Женеве не позднее двадцатого января. Правительство Германии также подтверждает немедленный допуск делегаций Красного Креста в лагеря содержания военнопленных на территории Германии и оккупированных территориях.»
Сталин прочитал. Два раза, потом ещё раз. Положил лист на стол.
— Молотов.
— Слушаю, товарищ Сталин.
— Ваша оценка.
Молотов снял пенсне, протёр, надел.
— Бек согласился. Полностью. Без оговорок, без встречных условий, без попыток связать обмен с политическими вопросами. Это значит: он хочет, чтобы канал работал, и готов платить за это чистотой жеста. Он не торгуется — он демонстрирует. Всему миру: новая Германия возвращает пленных. Не нацистская Германия — другая.
— Это и есть то, чего он хочет. Чтобы его назвали «другой».
— Так точно. И через три месяца, когда обмен пройдёт и Красный Крест опубликует отчёт, Бек будет стоять перед Европой как человек, который сделал то, чего Гитлер не делал. И тогда — следующий шаг. Зондаж. Потом — нота. Лестница.
— Лестница, по которой мы не поднимаемся.
— Не поднимаемся. Но обмен —
