— правый фланг ослаб, нужно туда поглядывать — если немцы это поймут, придется маневрировать.
На левом фланге становилось горячо. Немцы подобрались к лощине вплотную, метров на тридцать. Часть уже выбралась на гребень. Реваз дрался — я слышал его, но теперь в его голосе не было ни «вах», ни «дорогой». Был холодный, резкий командный лай:
— Второе, назад на десять шагов! К валунам! Гоча, прикрывай! Сосо, пулемёт на новую позицию!
Он отводил отделение — не бежал, а пятился организованно, на второй, подготовленный рубеж, к валунам, которые давали лучшее укрытие. Грамотно. Не дал себя смять, перекатился на запасную позицию.
Но немцы-то лезут и не кончаются — кто тут вообще кого шапками закидывает?
— Держись, Реваз! — заорал я. — Сейчас прилетит!
— Долго ждать, командир!
И тут с правого фланга, сверху, ударил Дёмин. Пятеро его бойцов вышли по верхней тропе во фланг немцам, которые лезли на Реваза, — и открыли огонь сверху вниз, в упор. Немцы такого не ждали. Они были сосредоточены на лощине, на Ревазу, а тут сбоку и сверху плотная стена огня. Цепь смешалась. Несколько немцев упали сразу. Остальные заметались — не понимали, откуда бьют.
— Реваз! Дави сейчас! — заорал я.
Реваз понял мгновенно.
— Второе, вперёд! Гранатами!!! — и его отделение, только что пятившееся, рвануло обратно, забрасывая немцев гранатами.
Лощина наполнилась грохотом, дымом и впивающимся в плоть железом — секунд через пять после взрыва гранат все было кончено, и бойцам осталось только добить выживших. И прежде, чем в лощину успела хлынуть новая волна, пришел нарастающий треск — тяжелый, утробный, будто кто-то рвал небо пополам.
— Ложись! Все ложись!!! — заорал я.
Залп лёг куда я просил — крупным калибром, пять или шесть разрывов — гул в голове помешал сосчитать точно. Склон перед позицией заволокло дымом и каменной шрапнелью. Камень под землей мощно ударил в грудь, а тут ведь метров триста. Интересно, доводилось Льву Николаевичу испытывать такое же?
Калюжный добежал. Связной на КП передал. Корабль отработал.
Когда дым осел, немцев, считай, не было. Кто уцелел — бежал назад, не оглядываясь. Жаль — трофеи погибли.
— Дёмин, назад на позицию! — заорал я. — Реваз, не преследовать, держать рубеж!
Атака захлебнулась. Стык удержали, а к полудню всё стихло. Немцы откатились, зализывали раны. Я обходил взвод.
Калюжный вернулся с КП, тяжело дыша.
— Васько. Связной флотский молодец, быстро передал. Эсминец «Бойкий» бил, я успел спросить.
— Вот теперь вижу, что на флоте не только палубы с мундирами вылизывают, — хохотнул я. — Спасибо вам от пехтуры, товарищ мичман.
— Та лана, — отмахнувшись, протянул он.
Дёмин со своими вернулся по верхней тропе. Я подошёл.
— Дёмин. Спас стык. Если б ты вовремя сверху не ударил — Реваза смяли бы до того, как корабль прилетел.
— Работа, командир, — он раскурил трубку, которую каким-то чудом успел набить, может даже прямо во время прилетов. — Грамотно ты придумал. И обход, и корабль. С курсов так не умеют.
— Контузия.
— Контузия, — кивнул он, не споря, и чуть заметно усмехнулся в усы.
Первое отделение потерь не имело. Третье — тоже: Владимир с мужиками удержали свой участок без крови. А вот у Реваза…
У Реваза было тихо. Я подошёл. Бойцы сидели у валунов и молчали. Реваз стоял на коленях над кем-то, кто лежал на камнях. Я подошёл ближе.
Гогоберидзе — пулеметчик. Тот, кого вчера слегка зацепило осколками. Молодой, лет двадцати трёх, земляк Реваза — тоже из-под Телави. Лежал на спине. Грудь и живот сплошное месиво. Не дышит, глаза Реваз успел закрыть и теперь стоит рядом на коленях и держа руку Гогоберидзе в своей.
— Реваз, — сказал я тихо.
Он не сразу обернулся. Потом поднял на меня глаза.
— Гоча, — дрожащим от горя голосом поделился он. — Соседский сын, командир. Я его с пелёнок знаю. Когда Гочу призывали, она ко мне пришла, плакала. Реваз, говорила, ты старший, ты умный, у тебя виноградник — сбереги моего Гочу. Я обещал, с собой у всех просил оставитьт, — Реваз всматривался в мертвое лицо земляка. — Не будет у Гочи свадьбы. Может не надо было с собой брать?
Что тут скажешь?
— Умом-то понимаю, — сам продолжил Реваз. — Героически держали стык, — в голосе мелькнула ирония. — Если б не держали — умерли бы все. Но сердцем… Что я его матери напишу? Про стык? Ей стык не нужен — ей Гоча нужен.
Он встал — непривычно, тяжело, по-стариковски. Посмотрел на меня, и я узнал это чувство. Чувство, когда не смог уберечь.
— Война. Ничего не попишешь. Остается только похоронить по-человечески, — тихо сказал я. — С нашими положим.
— Положим, — глухо вторил Реваз.
Гочу мы отнесли в тыл, и Реваз сам выкопал могилку рядом с той, где лежал Сашка. Земля каменистая — копать долго, тяжело. Реваз копал сам, не давал никому. Бил киркой в известняк, как одержимый, молча. Мы стояли вокруг.
Когда Гочу опустили, Реваз сказал что-то по-грузински — короткое, горькое. Потом перешёл на русский:
— Спи, Гоча. Плохая земля, твердая, но тоже горы. Прости, что не уберег.
Мы закопали могилу, поставили камень. Колька стоял во втором ряду, возле Сашкиной могилы, положив руки на звезду с именами. Смотрел, как хоронят Гочу. Не плакал — он уже отплакал своё. Просто смотрел, понимал и взрослел.
Вечером я сидел у своей амбразуры, жевал галету и писал в блокноте — потери, расход боеприпасов, что доложить ротному. Подошёл Калюжный, сел рядом, протянул кисет. Я скрутил, прикурил. За Гочу.
— Тяжелее Одессы, — заметил Петро.
— Румыны это так, разминка была, — кивнул я. — Сколько ж их там, в Германии?
— Сегодня поменьше стало, — усмехнулся Калюжный. — Реваз-то совсем сник. Че там у него? Земляк?
— Соседов сын, — кивнул я. — Реваз его матери обещал.
— А, — Калюжный затянулся. — Это плохо. Это — надолго.
— Надолго.
— Сходим к нему потом. Посидим. Помянем. Ему это нужно. И нам — нужно.
— Нужно, — кивнул Петро.
Мы курили. С моря дул ледяной ветер. Где-то внизу, за скалами, корабли — те самые, что сегодня нас спасли залпом — стояли на рейде, тёмные силуэты в сумерках. Эсминец «Бойкий», который бил по лощине. Я мысленно сказал ему спасибо.
— Завтра
